Книга Пленница судьбы, страница 23 – Элиан Вайс

«Поздно. Мы повязаны кровью и магией. Ты часть меня, Ария. Смирись. От меня не убежать, не спрятаться, не отгородиться».

Мурашки табуном пронеслись по спине, поднимая тонкие волоски на загривке. Ее не просто трахнули и бросили. Ее пометили на уровне эфира. Он вживил в нее жучок, маячок, часть своей черной души, и теперь она будет вечно таскать в себе его злость, его боль и его проклятое одиночество.

Час спустя дверь в спальню скрипнула так осторожно, будто за ней стояло привидение. Это была Мира. Девчонка вошла, сгибаясь под тяжестью подноса с завтраком. Аромат свежего хлеба и травяного чая ударил в нос, но желудок Арии ответил лишь спазмом тошноты. За спиной Миры громоздилась стопка чистых, пахнущих лавандой и морозной свежестью простыней.

Ария сидела в кресле у окна, укутавшись в плед, и смотрела, как ветер треплет кроны вековых дубов в королевском саду — саду, по которому ей никогда не суждено гулять свободно. Мира старалась не смотреть на госпожу. Ее взгляд метался от пола к углам, но только не к лицу Арии. Девушка двигалась скованно, как деревянная кукла, и руки ее дрожали, когда она принялась сдергивать испачканные простыни, комкая их в огромный тугой узел.

— Ты все знаешь, — голос Арии прозвучал глухо, как из склепа. Это был не вопрос, а утверждение факта.

Мира замерла, вцепившись в край матраса. Плечи ее под льняной рубахой мелко задрожали.

— Простите, госпожа, — прошелестел ее голос. Она не поднимала глаз, уставившись на пятна крови, которые уже успели впитаться в ткань. — Я… я слышала ночью. Стены здесь толстые, но не настолько, чтобы… И стражники у ворот говорили. Они всегда громкие, когда его величество в гневе. Говорили, что король был в подземелье, а потом велел всем убираться. И что вы кричали, госпожа.

— Я кричала, — Ария произнесла это безжизненно, констатируя. — Да. Я орала так, что сорвала голос.

Мира подняла, наконец, взгляд. Глаза ее, большие, серые, были полны слез. Нижняя губа тряслась. В этом взгляде был ужас пополам с детской жалостью и чувством вины — вины за то, что она, служанка, ничем не могла помочь.

— Вам очень больно? — выпалила она и тут же осеклась, прижав ладони к губам. — Ох, простите! Я не смею спрашивать. Это не моего ума дело. Я лишь прислуживаю.

Ария медленно перевела взгляд с окна на Миру. Впервые за утро она посмотрела на живое существо без внутреннего ожесточения.

— Больно, — сказала она, и от собственной честности ей стало легче, словно она сбросила часть свинцового плаща. — Но не так, как ты думаешь, Мира. Не только там. Везде.

Она не стала вдаваться в подробности. Как объяснить невинной девочке, которая краснеет от одного слова «постель», что ее тело предало ее саму? Что пик боли совпал с пиком невыносимого, обжигающего наслаждения? Что ее бедра сами поднимались ему навстречу, что ее ногти впивались в его каменные плечи, притягивая ближе, глубже, хотя рассудок захлебывался в крике «нет!»? Это была самая страшная пытка — ненавидеть каждое прикосновение и жаждать его продолжения. Предательство собственной плоти.

Мира помогла ей одеться. Платье, присланное с утра пораньше, было выбрано словно с целью поиздеваться. Никаких корсетов, давящих на израненную грудь. Никаких тугих шнуровок, пережимающих синяки. Легкий, струящийся шелк цвета топленого молока, спадающий до щиколоток свободными волнами. Оно скрывало ужас, нанесенный на ее кожу, но не могло скрыть того, как она двигается. Каждый шаг давался с трудом. Ария шаркала, широко расставляя ноги, как старая карга или как всадник, проведший сутки в седле. Каждое прикосновение ткани к внутренней стороне бедра вызывало вспышку боли.