Книга Бывший муж. Ты забыл, как любил меня, страница 54 – Арина Арская

Холодный пот стекает по спине под шелковой блузкой.

Не знала. Я не знала, что Костя покаялся перед Лорой. И эта… эта девчонка… простила?

Это шаг Карины к ним! К ее сыновьям! К Славе! Желудок сжимается в тугой болезненный комок.

— Ты сильно нервничаешь, Мария, — голос Кости спокоен и ровен. Он не повышает тона. Говорит ровно, почти мягко… Его глаза — те же ледяные бездны, что и у отца — смотрят на меня без эмоций. — Почему? Что случилось?

Он знает. Черт возьми, он знает, почему я это затеяла. Но его лицо ничего не выдает.

Ни злости, ни торжества. Ничего. Эта непроницаемость пугает больше любой истерики. Я чувствую, как дрожат колени под столом.

Злорадство испарилось, оставив лишь липкий страх и осознание полного, оглушительного провала.

— Тебя напрягает, что папа сейчас с мамой? — Гриша ковыряется в зубах зубочисткой.

Моя свекровь быстро зыркает на меня, а свекр растерянно переглядывается с отцом Карины, который методично жует вишневый пирог.

— И чем же они там могут быть заняты? — Гриша ковыряет зубочисткой в зубах с другой стороны.

— Они там цАлуются! — воинствующе рявкает Катя и бьет волшебной палочкой по столу.

Бам! Пустая тарелка Людмилы Александровны подпрыгивает, звенит.

Жаркая волна ярости и паники накатывает, сжимая горло. Я чувствую, как губы мои дрожат, и резко прикусываю нижнюю, до боли. Кровь, солоноватый привкус железа на языке.

— Катюш, — Людмила Александровна делает попытку приструнить правнучку, но голос у нее дрожит. Она потрясена, растеряна. — Тише, — поправляет корону на голове.

— А что? — Катя надувает щеки, обиженная. — Они же раньше цАловались! На картинках. Сильно так цАловались.

— Но теперь я и дедуля целуемся, — напоминаю я.

— Фу, — заявляет Катя и тычет в меня волшебной палочкой. — Больше не цАлуйтесь!

Солнечный луч пробивается через щель между полотнами штор, режет полумрак библиотеки и ложится золотой полосой на меня.

Я замираю, комок колючей оберточной бумаги впивается в ладонь.

Слава медленно проходит мимо меня, его шаги бесшумно тонут в густом ворсе красного ковра.

Каждый его шаг отдается странным эхом где-то у меня под ребрами.

Он опускается в глубокое кресло у окна.

Откидывается на спинку, запрокидывает голову. Веки смыкаются. Горло обнажено, кадык резко выпирает под напряженной кожей.

Солнце ловит его профиль — резкую линию скулы, упрямый подбородок, тень от длинных ресниц на щеке. Я скольжу взглядом по этим знакомым-незнакомым чертам.

И вдруг — это странно, необъяснимо — в груди, чуть левее сердца, возникает тяжесть.

Не моя. Его. Глубокая, каменная усталость. Будто на миг пространство между нами сжалось, и я ощутила изнанку его души, эту вымотанную пустоту.

Библиотека затихает. Шорох бумаги под моими пальцами, собственное дыхание — все стихает.

Я просто смотрю. На эту линию челюсти, на тень под глазом, на легкую дрожь века. Его утомление завораживает. Оно настоящее. Голое. Как тогда, в суде, когда он защищал меня снисходительной ложью.

Только сейчас — без лжи. Просто устал. И в этой тишине, под солнцем, режущим его силуэт, я на секунду… отключаюсь. От своей боли, от вины, от Маши. Просто любуюсь. Бывшим мужем. Отцом моих детей. Уставшим мужчиной. Моментом в потоке безжалостного времени.

— Я… — Голос вырывается хрипло. Я кашляю, прогоняя ком в горле. — Я не смогу помочь тебе разобраться. Ни в чем. Сама… сама в таком состоянии, что ничего не понимаю. Запуталась. Дико.