Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 66 – Арина Арская

Я смотрю на Римму исподлобья. Уже не мне ей рассказывать, что такое смирение со смертью.

— Человек умирает, и я знаю, чего ждать, как себя вести, как помочь близки, что говорить и к чему готовить, — она с угрозой щурится, — но вы… это же просто, убивает, когда два взрослых человека, у которых сердца тянутся друг к другу, делают все, чтобы все окончательно разрушить.

— Ты не понимаешь…

— Вот я как раз понимаю, — она подходить ко мне и грозит пальцем, зло наклонившись ко мне, — в общей сложности я проводила в последний путь пятнадцать человек, Надя. Мужчины и женщины.

Все они становились моими друзьями, и ни одного, — шипит она мне в лицо, — не было среди них святого. Все лажали. Кто-то по-мелкому, кто-то по-крупному, но все они, когда я держала их за руку, говорили, что ничего уже не исправить.

— Мне тут твои лекции ни к чему…

— И я всегда в эти моменты думала, а если бы у них была возможность встать и больше не лажать, то воспользовались бы они этим шансом?

— Да чтоб тебя! — повышаю голос.

— Теперь я знаю, что нет! — Римма тоже на меня почти кричит. — Не воспользовались!

— Чего ты от меня хочешь?!

— Жить так, Надя, чтобы потом не сожалеть! — она обхватывает мое лицо. — не прятаться, не бояться и слушать свое сердце.

— Какая банальность.

Она стискивает мое лицо сильнее и мои губы сминаются в трубочку.

— Наша жизнь в принципе состоит из простых банальностей, но люди любят усложнять себе жизнь, — вглядывается в мое лицо. — Вот тебе еще одна банальность. Развод тебе не поможет.

— Пройдет время… — зло бубню я.

— Эта боль будет в тебе сидеть десятилетиями, — Римма усмехается. — И ты это знаешь.

— Я больше не смогу быть с ним, — меня начинает трясти.

— Твои мысли и твое сердце все равно будет с ним, — Римма расплывается в зловещей улыбке. — И ты, Надя, не то, что быть с ним не можешь. Дело не в этом, моя дорогая.

— Как же ты меня достала.

— Какое быть, если ты и поговорить с ним не можешь, — усмехается. — мы можем только кричать, оскорблять, убегать, а поговорить — нет. Страшно, да? Страшно, что услышит? Страшно, что услышит твою боль?

— Хватит.

— И дай угадаю, — мне кажется, что Римма сейчас раздавить мне череп, — ты с ним не говорила и когда болела. Верно? Никто из вас, за редким исключением, не говорит. Прячетесь, злитесь, оскорбляете, рыдаете, отталкиваете, но не говорите.

— Хватит, — сдавленно отвечаю я.

— Если вы не можете раскрыть рот и поговорить честно и открыто, то ваш брак ничего не стоил, — цедит сквозь зубы. — И ваша любовь ничего не стоила и не стоит. Может, и не любили вовсе.

Может, ты просто придумала себе любовь к Михаилу, а он — к тебе. И если так, то жаль только ваших детей. Вот им не повезло.

— Ты должен уволить Римму, — заявляет на заднем сидении Надежда.

Я удивляюсь ее капризному и требовательному голосу, который я уже слышал однажды. Она с таким же тоном жаловалась врача акушера-гинеколога, который рекомендовал побольше гулять на свежем воздухе:

— Будто я сама не знаю, что свежий воздух полезен?

Я даже не буду пытать угадывать, почему Надя хочет уволить Римму.

Кстати, Надежда сама сегодня села в машину. Сама встала с кресла и забралась на заднее сидение, зло отмахнувшись от рук Риммы, которая тяжело вздохнула и многозначительно посмотрела на меня.