Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 60 – Арина Арская

Вероятно, он только вышел из душа, и лишь наспех вытерся полотенцем перед тем, как к нему ворвалась Римма.

— Вот! — Римма вскидывает руку в сторону моих испорченных шмоток. — Это постаралась Оксана.

Михаил вытирает каплю воды с лица. Круги под его сонными и уставшими глазами стали темнее, а скулы заострились так, будто он всю ночь не спал.

— Все вещи испоганила! — рявкает Римма на Михаила, который недовольно кривится на ее возмущение. — Меня бы за такое на гречку поставили, а потом в угол на несколько дней.

— Вот прям дней? — Михаил сцеживает зевок в кулак, глядя на мои вещи.

— Да, на несколько дней! — сердито кивает, выходит и хлопает дверью. — Оксана!

Где бы ты сейчас ни пряталась, знай, что ты очень расстроила маму! Она даже расплакалась!

Бессовестная!

Михаил опять зевает в кулак, и переводит взгляд с красного укороченного платья на атласную бежевую юбку, которая теперь вряд ли даже попу прикроет.

— И ты ничего не слышала? — Михаил поднимает взгляд на меня. — Когда она успела?

— Нет, — отвечаю я и чувствую, как с моего с правого плеча медленно сползает лямка шелковой маечки.

Сантиметр за сантиметром.

— Спала, как убитая, — поясняю я, и у меня в голосе пробивается подозрительная хрипотца.

— Понял, — Михаил хмурится.

Лямка все ниже и ниже падает, и шелковый треугольник ткани, которая прикрывает правую грудь, тоже начинает сползать.

Это замечает и Михаил. Он опускает взгляд, и у меня по коже бегут мурашки. Я должна прикрыться, но не могу даже мизинцем пошевелить, будто меня охватил паралич.

— Слушай, Миш, позови Римму обратно. Мне надо привести себя в порядок.

Лишнее движение и сорочка соскользнет с груди, оголив темную вишенку, которая только сдерживает скользкую ткань своей твердостью и решимостью. Поэтому я сижу и не шевелюсь под немигающим взглядом Михаила.

— Миш, — сипло шепчу я, — я тут со своими шмотками сама разберусь.

— Ладно, — отвечает он и продолжает стоять, гипнотизируя мою грудь.

Очень неловко, и это странно.

Уже мне-то не надо стесняться Михаила, который видел меня со всех сторон, но что-то меня переклинило.

Может быть, дело в том, что Миша давно так не смотрел на меня. На грани черного помешательства и какой-то звериной похоти.

Он должен уйти.

То, что сейчас происходит — неправильно. Он не должен так смотреть на меня, потому что…

Потому что во мне давно нет того, что могла его возбуждать. Потому что я слабая, тощая и похожа на мумию, а под грудь, которая высохла, торчат ребра.

— Миш, — шепчу я, — я хочу, чтобы ты вышел и оставил меня. Пожалуйста.

Миша меня не слышит.

Он не должен так смотреть на меня.

Это меня пугает.

Я привыкла к тому, что в его взгляде сначала была тоска, печаль, отчаяние, а потом после пробуждения — растерянность, страх и злость за то, что у него нет над этой жизнью никакого контроля: ни над смертью, ни над жизнью, ни над детьми, ни над чувствами.

Сейчас в его взгляде нет эмоций. Только желание, и раньше я на этом возбуждении Михаила мастерски играла. Мне нравилось появляться перед ним, когда он был чем-то занят и какой-нибудь возмутительной провокацией переключать все его внимание на себя.

Например, кинуть ему на клавиатуру ноутбука чулок, и ждать. Ждать и смотреть, как серьезный и задумчивый пирожочек сначала недоумевает пару секунд, а затем поднимает глаза.