Книга Предатель. Я желаю тебе счастья с другой, страница 54 – Арина Арская

— Это было слишком… — Римма задумывается, — как из кино, что ли… Ты падаешь, а он тебя ловит…

— Как из романтической комедии?

— Да.

— И ты это отправила Михаилу.

— Да.

— Если ты думаешь, что тебе прилетит за это, то удали, — поглаживаю щеку.

— Он уже мое сообщение прочитал, — тихо отзывается Римма, — две галочки горят. Удалить уже не могу. И прилетит-то не мне.

— А кому? — поднимаю растерянный взгляд.

— Тому, кто без трусов упал в руки чужого мужика, — Римма хмурится в экран смартфона. — Подозрительно молчит, зараза. Пересматривает, что ли?

— Мам, — сонно сипит Оксанка и медленно моргает, отчаянно противясь сну, — вы с папой так и ругаетесь, да?

Вот что мне ответить? Соврать?

— Сейчас уже так поздно, а папа еще не вернулся домой, — просовывает руки под подушку и тяжело вздыхает, — значит, опять ругались.

Миша совсем уж охамел сегодня. Мало того, что скинул меня на Римму, так еще и не торопится домой, будто нас не ждет серьезный семейный разговор о разводе.

Одна я не буду поднимать такую сложную беседу с детьми. Во-первых, огребать от дочери и сына должен он, а не я, а, во-вторых, это его мужская ответственность быть честным перед детьми.

А его до сих пор дома нет.

Может, что случилось?

Напрягаюсь от кончиков пальцев ног до макушки. Посмотрел видео, как меня в полете ловит другой мужчина, и, например, попал в аварию?

Глупости какие. Видео — невинное, и нет там ничего такого, что могло бы оскорбить или возмутить моего почти бывшего мужа до такой степени, чтобы он от злости врезался в столб.

И почему он должен злиться? С чего вдруг? Я бы поняла его гнев только в том случае, если бы я с незнакомцем на глазах у толпы решила поцеловаться. Вот это было бы некрасиво, возмутительно и неприлично, потому что мы все же еще женаты.

Вряд ли он ревнует. Да, ревность тут ни при чем.

Ревнуют тех, кого любят, а меня разлюбили уже давно. Еще до операции.

— Мам…

— Солнышко… — вздыхаю, — да, мы с папой ссоримся.

Зинаида же сказала, что надо быть с детьми честными. Я ее послушаю.

Оксана хмурится и поджимает губы. Как больно за ее маленькое сердечко, которое упрямо верит, что у нас все будет хорошо, а нам с Мишей придется разбить эту глупую наивную надежду.

— Почему ссоритесь?

— Потому… потому что все изменилось, — отвожу взгляд на тусклый ночник в форме пузатого медвежонка, — мы изменились. Да, мама и папа изменились за это время.

— Это как?

— Не знаю, — пожимаю плечами. — Например, когда мы только встретились, мы совсем другими были.

— Какими? — Оксана неожиданно побеждает сонливость и заинтересованно привстает на руках.

Серьезно так смотрит на меня и в детском любопытстве переспрашивает, — какими, мам?

Не хочу отвечать на этот вопрос. Меня даже пробивает резкое и злое раздражение на дочь, которая должна уже спать.

Не до разговоров нам сейчас, потому что уже поздно, а завтра никто школу не отменял.

Я хочу огрызнуться на Оксану, будто зверь, которого ткнули раскаленными прутом в открытую рану, но вовремя прикусываю язык.

Также со мной огрызался после моего пробуждения Миша. Его также злили до острого раздражения мои слезы.

— Мам.

— Я была веселой, — сдавленно отвечаю я. — Яркой, громкой. Много и глупо шутила, — перевожу взгляд на Оксану. — Я носила очень короткие юбки и высокие каблуки, на которых я умела даже бегать, если опаздывала. Я ничего не боялась, Оксана.