Книга Босс перевоспитанию (не) подлежит, страница 156 – Арина Арская

Я разворачиваюсь к нему. Опираюсь ладонями о следующую ступеньку.

Руслан приподнимает голову чуть выше, и я поворачиваю голову ухом к его лицу. Наклоняюсь ниже, прямо к самым его губам.

Его губы почти касаются моего уха.

— Мне очень страшно, — шепчет Руслан.

Глава 76. Женщина, которой надо наслаждаться

* Руслан *

— Мне страшно, — повторяю я свое признание, и рёбра ступеней впиваются до боли в спину, но я не поднимаюсь, потому что именно эта тупая боль помогает мне сейчас говорить и быть честным с Ниной.

— Да, мне очень страшно, — продолжаю я, и голос срывается на хриплый, почти неузнаваемый шёпот. — И боюсь я не только тебя, Нина. Я теперь боюсь очень многого в этой жизни.

Я открываю глаза. Нина немного отстраняется, и мы всматриваемся друг в друга. Солнечный свет подсвечивает её затылок и создает вокруг голову золотой ореол.

Её серо-зелёные глаза сейчас серьёзные, без привычной насмешки. Она слушает.

— Я никогда прежде вот так не боялся, — выдыхаю я. — Я никогда так не боялся за моих сыновей. За мою дочь. За моих родителей. За меня самого. Я никогда не боялся того, что, возможно, мне уже не так долго жить осталось, — горько усмехаюсь. — Всё-таки мне уже пятьдесят один.

Я вздрагиваю, потому что Нина легонько, но сердито шлёпает меня по щеке. Ладонь у неё горячая. Где-то за забором чирикают воробьи, стрекочет кузнечик в кустах роз.

— Это что ещё за разговоры? — хмурится она. — Пятьдесят один — это не приговор. В пятьдесят один жизнь только начианется для мальчика.

Её пальцы задерживаются на моей щеке.

— И мне страшно оглядываться назад. Смотреть на свои ошибки. Раньше я не оглядывался. Раньше я и не думал, что ошибался. Но появилась ты, и теперь... и теперь я боюсь.

Нина молчит. Её тёплое дыхание касается моего лица.

— И мне приходится признавать страшные вещи, — продолжаю я, и каждое слово даётся с трудом. Я их с силой выталкиваю их из себя. — Нина, я — плохой отец. Я был плохим мужем для трёх жён, — криво усмехаюсь. — Они, конечно, тоже не сахар. Но, — я тяжело вздыхаю, — но, справедливости ради, даже самая придурочная стерва никогда не сбежит из брака с хорошим мужиком, а все мои жёны сбегали от меня.

Делаю паузу. Вдыхаю глубоко, до боли в лёгких. Прищуриваюсь на солнце, которое бьёт прямо в глаза, и говорю:

— И, вероятно, я буду плохим мужем для тебя.

Нина хмурится, поджимает губы. Её пальцы, которые всё ещё лежат на моей щеке, чуть заметно вздрагивают. Но она не перебивает. Только смотрит. Ждёт.

— И ведь я даже обещать тебе не могу, что всё с тобой будет иначе, — выдыхаю я. — Ведь всем другим... ведь и прошлым моим жёнам я давал все эти обещания. Клялся. Признавался в любви. Ну, по итогу выходит, что я лгал.

Я сглатываю. В горле встаёт ком, твёрдый и горячий. Глаза начинает жечь. Чёрт. Только слёз мне сейчас не хватало.

— Вдруг и ты однажды уйдёшь? — голос срывается на сиплый, почти неживой шёпот. — Вдруг и ты однажды...

Резко замолкаю, потому что получаю вторую пощёчину.

И она сильнее и больнее, чем предыдущая. Нина сердится.

Она зло хмурится на меня, и в её серо-зелёных глазах вспыхивают искры.

— Это хорошо, что ты боишься, — говорит она. — Это правильно, что ты боишься. Значит, ты тогда понимаешь, что теперь тебе не получится быть прежним Русланом.