Книга Босс и мать-одиночка в разводе, страница 47 – Арина Арская

— Ты все прекрасно поняла. Сколько мне дать тебе денег, чтоб ты отстала от моего мужа.

— Бывшего мужа, — тихо, но четко поправляю я.

Я вскрикиваю от неожиданности, потому что эта бешеная дура с силой, о которой я и не подозревала, хватает мой монитор и с грохотом швыряет его на пол.

Пластик трескается, стекло экрана превращается в паутину из тысячи осколков. Она с легкостью вырывает провода из системного блока.

Силы у нее, черт возьми, как у гориллы! Вот у тети-то полыхнуло, так полыхнуло.

Она снова разворачивается ко мне, вся пышущая жаром ярости. Наклоняется, подается в мою сторону, упирается руками о столешницу, отчего ее костяшки белеют, и переспрашивает, вкладывая в каждый слог всю свою ненависть:

— Ско-ль-ко? Или я тебя убью.

— Герман, — шепчу я, ласково гладя его бородатую щеку, пытаясь поймать его взгляд.

Но он вновь отворачивает от меня лицо и смотрит в сторону, в окно, за которым к серому небу тянутся бездушные стеклянные коробки офисных зданий.

Я чувствую, как под моей ладонью на его лице ходят желваки. Каменные. Напряженные.

Он и правда возбужден. Я чувствую это всем своим существом, но вместе с этим он еще и разъярен.

И его ярость сейчас сильнее желания. Она клокочет внутри, ищет выхода и заставляет сердце биться чаще.

И если я сейчас сразу, по-глупому, полезу к ремню Германа, то он точно меня отшвырнет, прогонит и отправит к чертям собачьим.

А я не хочу, чтобы он меня выгонял. Поэтому мне сначала нужно немного его успокоить, переключить внимание на удовольствие..

Он должен под моими ласками расслабиться, убрать из его тела толику этого адского напряжения.

И только тогда я смогу рассчитывать на то, что в моих руках вновь будет власть.

— Твоя сладкая девочка рядом, — выдыхаю я ему прямо в ухо и касаюсь языком его мочки.

Затем, как ласковая кошка, трусь щекой о его висок. Короткие, жесткие седые волоски царапают, колят нежную кожу.

Он пахнет гневом. Гнев тоже имеет запах — едкий, немного отдает порохом.

Я сижу у Германа Ивановича на коленях, его большая, властная, горячая рука лежит на моем бедре, но я чувствую в его ладони, в каждом пальце, такое стальное напряжение, что в любой момент он может взять и сломать мне шею.

Просто так, рефлекторно, чтобы унять бурю внутри себя. Я впервые чувствую его таким.

Его пальцы аж подрагивают от сдерживаемой ярости.

— Вот же стерва, — медленно, с низким рыком, выдыхает он.

И о ком он сейчас говорит? О невзрачной Татьяне или о своей бывшей жене, которая только что устроила истерику?

Я, конечно же, знаю ответ. Его выбесила именно Татьяна.

Эта серая, замухрыжная мышь из отдела аналитики. Кто бы мог подумать, что в этой невзрачной каланче с потухшим взглядом и дряблой кожей на шее может что-то привлечь мужчину?

И не просто привлечь, а вывести его на уровень дикого, разъяренного зверя, который готов бросаться на стены. Что же она ему такого сказала? Что спровоцировало моего Германа на такой чистый, черный гнев, который был рожден из возбуждения?

— Герман, — вновь шепчу я, касаюсь его щеки и медленно, настойчиво разворачиваю его мрачное, суровое лицо к себе.

Улыбаюсь ему своей самой обезоруживающей, сладкой улыбкой. Касаюсь кончиком носа его носа.

Он не отталкивает меня. Не рычит. Не требует, чтобы я ушла. Кажется, моего Германа начало понемногу отпускать.