Книга Не нищая жена, страница 271 – Денни Смит

Он вновь потер переносицу, прикрыл глаза.

— Ладно, — сказал он себе, возвращая привычную маску спокойствия. — Разберемся.

Джозеф открыл глаза, услышав осторожный стук в дверь.

— Войдите.

Томас шагнул через порог, привычно кивнул, положил на край стола массивную папку с бумагами и поправил очки. Удивительно, как за два года из нервного, путающего бумаги молодого человека он превратился во второго человека в его империи.

— Сэр.

— Проходи, — Джозеф указал на кресло. — Ты сияешь как новенький шиллинг, значит у тебя хорошие новости. Выкладывай.

Томас сел, разложил на столе бумаги. Он выглядел немного самодовольно, но ему Джозеф был готов простить больше, чем любому другому.

— Я навел справки, как вы просили, сэр. О сэре Альберте Ласселле...

Джозеф подался вперед, положив локти на стол. Ну наконец-то…

— Мне удалось кое-что выяснить, — нарочито скромно начал Томас, явно ожидая похвалы, и открыл верхнюю папку, углубляясь в свои записи.

Джозеф нетерпеливо забарабанил пальцами по столу, еле сдерживаясь, чтобы не рявкнуть, торопя его.

— Он самозванец. — глядя в свою папку, продолжил молодой человек, — Его зовут Элвин Холт. Он бастард покойного сэра Ласселла…

Ему было десять лет, когда он увидел, как к дому подъезжает карета.

Расшитые ливреи на лакеях, на дверцах — незнакомый герб, а лошади так хороши, как ни у кого вокруг. Карета остановилась прямо напротив входа в их с матерью коттедж и оттуда вышел какой-то богатый господин.

От него пахло табаком и чем-то еще. Каким-то странным ароматом, как от цветка. Никто не пах так хорошо. И выглядел он столь внушительно, как никто из виденных до этого им взрослых, хотя он не был ни высок, ни грузен.

Он подошел к мальчику, игравшему камешками на крыльце, поднял его подбородок двумя пальцами и посмотрел на лицо. Мальчишка, обычно не отличавшийся робким нравом, замер, смущенный бесцеремонностью манер и богатством незнакомца. Он внимательно наблюдал за его реакцией.

Тот похоже удовлетворился видом ребенка, потому что улыбнулся, взъерошил его волосы в отвратительно-фамильярном жесте словно имел какое-то на это право, и, порывшись в кармане, вытащил оттуда горсть леденцов в яркой обертке, красных, желтых, зеленых, похожих на драгоценности.

Не произнес ни слова, но с уверенностью, словно дом был его, прошел во внутрь.

Элвин не стал есть леденцы. Только завернул в тряпицу и сунул в карман, чтобы потом припрятать. Даже в десять лет он знал: такие вещи не едят. Их копят. А людей, которые приезжают в таких каретах, запоминают.

Через несколько минут окно на кухне приоткрылось, и из него высунулась дрожащая мать. Она смотрела на Элвина, но не видела его. Взгляд ее был где-то далеко, внутри, наполненный чем-то, что он не умел пока распознать.

— Элвин, — голос ее сорвался, она прокашлялась и заговорила снова, уже резче, отрывистее. — Ступай к молочнику. Живо. И чтобы ноги твоей в доме не было, пока я не разрешу.

— Но я уже ходил утром, — начал было он, не понимая.

— Делай, что говорят!

Она захлопнула окно так, что оно задрожало. Элвин остался стоять на крыльце, сжимая в кулаке леденцы, и пытался понять, что только что произошло.

И было ли это то, о чем она без устали твердила сколько он себя помнил. И вдруг с холодной ясностью он понял: это случилось. Он дождался.