Книга Не нищая жена, страница 251 – Денни Смит

Джозеф только-только свыкся со своим новым положением. Легко было говорить доктору Мэтьюзу, что его не волнует собственная хромота. Принять ее в действительности оказалось куда как сложнее. На то, чтобы перестать капризничать и злиться, ушли долгие недели. Он метался, требовал невозможного, срывался на всех, до кого только мог дотянуться, а однажды запустил бокалом в стену — потому что сделал неосторожный шаг, и ногу прострелило судорогой. Но постепенно, день за днем, что-то в нем переменилось.

Он принял неизбежное.

Ему пришлось признать, что некоторые вещи он больше не сделает. Или, по крайней мере, никогда не будет делать так, как прежде.

Например, скакать рысью или галопом на норовистом, молодом жеребце вроде Дува. Это осталось в прошлом — вместе с той безбашенной уверенностью, с которой он когда-то бросал коня в карьер, не думая о последствиях.

Теперь ему подобрали смирную, старую кобылу, которой и в голову не пришло бы вредничать. Она ступала плавно, не дергалась от каждого шороха и не норовила сбросить седока при первой же возможности — абсолютно покорное животное.

Джозеф возненавидел эту кобылу с первого взгляда. Возненавидел ее спокойные, ничего не выражающие глаза, ее размеренный, убаюкивающий шаг, полное отсутствие характера — той самой живой искры, которая делала верховую езду удовольствием, а не необходимостью. Но других вариантов жизнь ему не оставила, и потому пришлось принять и это.

Ему пришлось понять, что он больше не пройдет пешком то расстояние, которое раньше одолевал без труда. Даже простая прогулка по территории поместья превращалась в испытание. Чтобы преодолеть то же расстояние, что и до болезни, требовалось вдвое больше времени, а под конец нога начинала ныть глухой, тянущей болью, которая поднималась к пояснице и заставляла стискивать зубы.

Раньше он вполне мог пренебречь такими моционами — зачем ходить, если можно поехать? Зачем вообще ходить, если можно запереться в библиотеке с бумагами? Но доктор Мэтьюз настаивал на ежедневных долгих прогулках, чтобы разработать ногу, а Эмили зорко следила, чтобы по крайней мере это предписание выполнялось неукоснительно. Она была мягкой, но настойчивой — улыбалась, брала его под руку и выводила в сад, не принимая отказов. Обычно после подобных выходов он возвращался без сил, в дурном настроении и, не дожидаясь обеда, ложился спать. Так в его распорядке появился дневной сон — роскошь, которую он прежде презирал.

Ему пришлось признать, что он больше не может работать по шестнадцать часов в сутки, забывая о сне и еде. Тело напоминало о себе — болью в ноге, тяжестью в спине, тупой пульсацией в плече, которое так до конца и не пришло в норму после вывиха. Он ложился раньше, вставал позже и, к собственному удивлению, обнаружил, что от этого его дела не развалились.

Ему пришлось отказаться от узких сапог, которые прежде сидели на ноге как влитые. Он вызвал сапожника из Мейдстона — пожилого, сутулого мастера с коричневыми от табака пальцами — и тот изготовил для него новую обувь. Мягкую, удобную, с широким голенищем, без малейшего намека на былую элегантность. Где это возможно, он стал обходиться мягкими туфлями, похожими на домашние.

Он больше не ненавидел себя за то, что хромает и ходит с тростью даже в собственном доме. За то, что теперь, чтобы спуститься или подняться по лестнице, ему требовалось больше времени, а временами — чья-то помощь.