Книга Не нищая жена, страница 242 – Денни Смит

— Я переговорю с ней, — мягко ответила Эмили, в тайне радуясь, что вдова прервала ее беседу с мужем. Тот, кажется, изо всех сил старался поссориться.

— Да уж, сделайте милость, — сухо сказала вдова, — А в остальном — ярмарка не так плоха, как могла бы. Вам не удалось ее загубить. На следующий год учтете нынешние ошибки.

— На следующий год? — опешила Эмили.

— Да, — Миссис Энслоу посмотрела на нее поверх лорнета, — леди Крэмби всегда задавала светский тон этому приходу. Неужели вы думали, что вас это минует?

Эмили выдержала ее взгляд. Возможно, еще пару недель назад она бы растерялась, опустила глаза, пробормотала что-то невнятное. Но миссис Энслоу не стала бы предлагать того, в чем была не уверена. Если уж она заговорила о следующем годе — значит, ярмарка удалась. И Эмили это понимала.

— Хорошо, — ответила она твердо. — В следующем году я учту все, что заметила сегодня. И кое-что изменю.

— Только поставьте меня в известность, милочка, — добавила она, прищурившись, как будто заранее считала все изменения безнадежными, и развернувшись, направилась обратно, коротко бросив вместо прощания, — А то знаю я эти нововведения. Обычно выходит хуже, чем было.

— Поздравляю, — процедил Джозеф сквозь зубы, не открывая глаз. — Ты только что получила благословение старой перечницы. Дорогого стоит. — он хотел добавить что-то еще, но вместо этого глухо выругался и стиснул трость.

— Джозеф, может быть принести тебе лауданум?

— Ах, ну конечно, — огрызнулся он. — Ты бы предпочла, чтобы я заснул и не путался под ногами, выставляя себя посмешищем.

— Ладно, — она покачала головой, поднимаясь, — Я, пожалуй, пойду. Ты зол, тебе больно, и ты ищешь, с кем бы поругаться. Я это понимаю, но не дам тебе такого удовольствия, — она перевела взгляд на ирландца. — Донал, присмотрите за хозяином. Если станет хуже — зовите.

Эмили развернулась и не спеша пошла в сторону гостей и палаток. Джозеф наблюдал, как она уходит, со смесью раздражения и грусти. Ему следовало не забывать, что жена изменилась, но чертовы боль и солнце выжгли из него все человеческое.

Он окинул мутным взглядом ярмарку. Было жарко. Невыносимо, душно, до липкой испарины на спине. Должно быть, именно так себя чувствовал чертов яблочный пирог в духовке, когда его пекла мссис Биркин.

Солнце било в глаза, плед кололся, нога ныла тупой, пульсирующей болью, и даже трость, на которую он опирался, казалась сейчас бесполезной и тяжелой.

Музыканты из Мейдстона, которых он же сам и нанял, фальшивили так нещадно, что хотелось запустить в них чем-нибудь тяжелым. Но, похоже, это нервировало только его одного. Все остальные — эти нарядные, беззаботные люди с их глупыми улыбками — делали вид, что слушают, или вовсе не замечали фальши. Это бесило еще больше.

Бесили и сами люди. Все, кто собрался здесь. Их голоса, их смех, их любопытные взгляды, которые то и дело скользили по его креслу, по закутанной ноге, по лицу. Он ненавидел эту жалость. Ненавидел, что вынужден сидеть здесь, как экспонат, и терпеть все это.

И доктор Мэтьюз, старый дурак, который битый час читал ему лекцию перед тем, как выпустить из комнаты. «Вам нельзя, мистер Эттвуд», «Вы рискуете, мистер Эттвуд», «Я не советую, мистер Эттвуд». Джозеф сжал челюсть. Советчик нашелся. Он просто старый дурак.