Книга Фантомные боли, страница 69 – Люсинда Берри

— Да, вы совершенно правы. Далила исключительная женщина. Уверена, лучшей матери и не найдешь, но я не могу сблизиться с ней так, как ей бы хотелось. – Еще не хватало, чтобы доктор Ларсон подумал о ней плохо.

— Это с самого начала так?

Я кивнула.

— Понимаю.

В самом деле?

— В развитии маленьких детей есть критические периоды, когда решаются важные задачи, и одна из первых – формирование привязанности к значимому взрослому. Мы, психологи, знаем, что это одно из важнейших событий, которое должно произойти в первые пять лет жизни. Иногда, если этого не случилось, дети вырастают неспособными к привязанности как таковой, или же складывается дезорганизованный тип привязанности. Думаю, в вашем случае, поскольку вы пережили чудовищное обращение, у вас пострадала способность испытывать ответную привязанность к фигуре матери. Это также одна из причин столь сильной привязанности к Эмили. В то время, как большинство детей в раннем детстве формируют наиболее прочную привязанность к одному или обоим родителям, эта ваша инстинктивная потребность реализовалась с Эмили. – Он кашлянул. – Я пытаюсь донести мысль, что в этом нет вашей вины. Учитывая детский опыт, ваше поведение и отношение к Далиле совершенно естественно.

Впервые в ходе наших бесед он сказал мне нечто полезное, а не просто морочил голову. Вероятно, ему ничего бы не стоило помочь и в другом – например, объяснить, что, как им кажется, со мной не так.

Вчера Роза сказала, что для госпитализации необходим официальный диагноз и что все эти термины, которые в группе каждый перечислял после своего имени, – это он и есть. Сначала я думала, что Рик и Дарин самые безумные, потому что слышат голоса и говорят с несуществующими собеседниками, но теперь казалось, что Шелли и Тоби ничуть не менее чокнутые. Возможно, даже еще хуже, чем Рик и Дарин, – у каждой имелось три-четыре диагноза, а Шелли я боялась больше всех на отделении. У нее в глазах появлялся такой же блеск, какой я видела у матери перед тем, как она била Эмили вешалкой, и как в тот раз, когда она дала мне отбеливатель вместо воды. Рик и Дарин терзали демоны, вполне реальные для них самих, хотя и невидимые остальным, а Шелли вовсе не прислушивалась к голосу в голове. Злоба у нее исходила изнутри, как у нашей матери.

Роза объяснила, что и у меня по-любому есть диагноз, и добавила, что у нее есть книга по медицине, которой врачи пользовались для изучения и диагностики наших расстройств. Оставалось только выяснить, какой у меня диагноз, и потом найти его там.

— Мой диагноз как-то связан с привязанностью? – спросила я.

— У вас очень сложный диагноз, – ответил доктор Ларсон.

— Какой?

— Диагноз – это нечто важное для вас?

Что за глупый вопрос? Конечно важное. Кому не захочется узнать, что с ним не так?

— Да, важное, – подтвердила я.

— Почему вы так считаете?

— Если вы и другие врачи решили, что со мной что-то не в порядке – что у меня какое-то психическое расстройство, или как там вы это называете, – мне бы хотелось знать, что именно.

Это что, секрет? Разве врач имеет право скрывать от пациента, что у того рак?

— Мы можем разобрать ваш диагноз, – доктор Ларсон произнес это медленно, словно нехотя. Та дверка, которая открылась во время разговора о Далиле, теперь закрывалась. – Мы диагностировали у вас диссоциативное расстройство. Диссоциативные расстройства, как и большинство психических заболеваний, варьируют в широком спектре: от умеренных до тяжелых. Ваше расстройство мы считаем тяжелым, поскольку оно отрицательно влияет на вашу жизнь сразу на нескольких уровнях. Да, это тяжелое расстройство. Ваш случай уникальный, с таким мы еще не сталкивались. Основная его особенность – диссоциация, но у вас отсутствуют признаки более распространенных диссоциативных расстройств, которые мы наблюдаем в своей практике. В таком случае мы называем это неуточненное диссоциативное расстройство.