Книга Фантомные боли, страница 68 – Люсинда Берри

Мы не отвергали ее намеренно. Всегда были послушны, никогда не пререкались, испытывая благодарность за все, что она для нас сделала. Весь первый год мы говорили ей спасибо каждый раз, когда нас кормили, пока она не убедила нас, что это не обязательно. Мы были вежливыми и обходительными и, к всеобщему удивлению, выросли воспитанными девушками и прекрасно освоились в новой среде, несмотря на жуткое детство. Однако искренне, по-настоящему отвечать на ее любовь взаимностью мы были просто неспособны. Мы делали все, что от нас требовалось, но, как ни старались, не могли дать ей единственного, чего она хотела, – ответной любви ребенка к матери.

— Далила опять из-за тебя плакала после ужина, – прошептала Эмили как-то вечером, когда мы чистили зубы перед сном.

— Знаю, – откликнулась я.

Мы все еще не могли поверить, что останемся жить у Рутов. Это казалось чем-то невероятным. Мы пребывали в постоянном страхе совершить какой-нибудь проступок, за который нас отправят обратно к матери.

— Я не нарочно.

В тот вечер я разлила молоко за столом и машинально отпрянула, когда Далила вскочила, чтобы взять кухонное полотенце.

— О, милая моя, – ворковала она, вытирая разлившееся передо мной молоко. – Ты же не нарочно. Не надо пугаться, если совершила ошибку.

И она обняла меня. Я напряглась всем телом в ожидании ударов, которые раньше всегда сыпались на меня, и успела заметить обиду, мелькнувшую у Далилы в глазах, прежде чем она отстранилась. С каждым днем этот взгляд становился все более и более привычным.

Почувствовав на себе взгляд Эмили, я повернулась к ней. Говорить нам не требовалось. Ее глаза требовали: встань и обними Далилу. Последнее время мы говорили о том, как важно для Далилы, чтобы мы ее обнимали. Уже несколько недель мы изо всех сил старались не забывать об этом и постоянно напоминали друг другу. У Эмили получалось гораздо лучше, чем у меня.

Я спрыгнула со стула, подошла к стоявшей у раковины Далиле и неловко обхватила ее руками сзади. Было неудобно, но я заставила себя не разжимать руки, потому что она всегда подолгу держала нас в объятиях. Досчитав до двадцати, я отпустила ее и вернулась на свое место. Обернувшись, я увидела, что Далила вытирает глаза. Наверное, Эмили тоже это заметила.

Я не знала, как описать доктору Ларсону те чувства, которые испытывала к Далиле. Наверное, он предполагал, что Далила сделала что-то плохое, а я это скрываю, но ничего подобного не было. Она делала все правильно – всегда. Просто ни у меня, ни у Эмили не было потребности в таком тесном душевном контакте. Вероятно, если бы нас забрали у матери раньше, она бы и сохранилась, но мы так долго вынужденно подавляли в себе жажду материнской любви, что она полностью исчезла.

Мы обе хотели маму и снова и снова тянулись к матери в надежде, что от нее перепадет хоть крупица внимания и ласки. Нас осчастливила бы самая малость, но максимум, на что она была способна, – потрепать по голове, как щенка, от которого хочется побыстрее отвязаться, чтобы не приставал. Я не смогла бы сосчитать, сколько раз тянула к ней руки, чтобы она подняла меня или обняла, но мать лишь отмахивалась от меня, как от мухи, случайно успевшей залететь в открытую дверь.

Иногда, возвращаясь домой после долгого отсутствия, она приходила проверить, как у нас дела. Когда мать наклонялась над нашей кроваткой, мы плакали и пытались уцепиться за нее, а она шлепала нас по рукам и кричала, чтобы лежали смирно, – так мы отучились тянуться к ней. Если мы клянчили или пытались забраться к ней на колени, она хватала нас за руки и швыряла обратно в кроватку, как кукол. Со временем мы приучились молчать и лежать смирно, когда она появлялась в дверях, как бы отчаянно нам ни хотелось ласки. Не знаю, когда это произошло, в каком возрасте мы перестали искать контакта с матерью. Я отступилась первая, Эмили сдалась гораздо позже.