Книга Яшмовый Ульгень. За седьмой печатью. Серия «Приключения Руднева», страница 80 – Евгения Якушина

— Вот что нужно сделать… – Руднев выложил на одеяло альбом с крайне натуралистичным изображением человеческого тела, свернувшегося словно младенец: руки скрещены и прижаты к груди, колени подтянуты к животу.

Белецкого передернуло.

— Darf ich aufwachen und angezogen? (Я могу встать и одеться?) – нервно спросил он, и, не дожидаясь разрешения, вскочил с постели, – Я выслушаю вас и сделаю, как вы скажете, но можно всё это обсуждать nicht in meinem Schlafgemach (не в моей спальне)?

Через минуту Белецкий был собран с той тщательностью и аккуратностью, на которую любому другому потребовалось бы не меньше четверти часа.

— Если позволите, мы могли бы пройти на кухню. Слуги ещё спят, а мне бы не помешал кофе, да и вам тоже.

Руднев встретил предложение Белецкого с энтузиазмом.

— Так что вы хотели мне поручить? – спросил Белецкий, ставя кофейник на керосиновую горелку.

Руднев тем временем разложил на столе несколько своих рисунков и детальные фотографии тела погибшей.

— Wie furchtbar (Ужасно)! – потрясенно проговорил Белецкий, рассматривая фотографии, – Убийца изуродовал тело?

— Нет, раны прижизненные.

— Её…? – у Белецкого язык не поворачивался задать следующий вопрос. – Над ней надругались?

— Нет, следов соития доктор не обнаружил. На теле только эти раны и след какой-то тонкой веревки или шнура на шее. Её задушили. Ядов доктор тоже не нашёл, но я думаю, что её все-таки чем-то усыпили перед тем, как нанесли раны. Может, хлороформом? Впрочем, многие вещества быстро распадаются, не оставляя следов, а с учётом того, что тело заморозили, а потом разморозили, это ещё более вероятно.

Руднев снова подсунул Белецкому рисунок скрюченного тела.

— Белецкий, вот таким образом нужно сложить тело и сфотографировать.

— Зачем?

— Я думаю, что при такой позе линии сложатся в единый рисунок. Вот смотри, я пытался восстановить его по фотографиям. Видишь?.. Если скрестить руки и прижать к груди, линии как бы продолжают друг друга. На ней что-то нарисовано. Поэтому я и предполагаю, что её каким-то образом обездвижили. Ушиба на голове нет, синяка на сонной артерии – тоже. Значит, вероятнее всего, с помощью какого-то вещества.

Белецкий некоторое время рассматривал наброски Дмитрия Николаевича, сопоставляя их с фотографиями.

— Возможно, вы, конечно, и правы, но я никакого рисунка разобрать не могу, – наконец сказал он. – И почему вы думаете, что тело нужно сложить именно так?

— Чистое предположение, – признался Руднев. – Это защитная поза. Так спят дети или сворачиваются взрослые, когда им холодно или больно. Может, я ошибаюсь, но при каком-то положении тела линии сойдутся. Нужно его найти.

— А почему вы всё-таки думаете, что получится рисунок?

— Линии слишком сложные. Если бы убийца просто резал её, на близких участках кожи раны шли бы под одним углом, – Руднев взял со стола нож и провёл им по оставшемуся с вечера пирогу, – Представь, что ты просто хочешь сделать несколько надрезов на объемной поверхности. Видишь, что получается? Я провожу так, как мне с руки, а здесь линии имеют изгибы. Чтобы их прорисовать, нужно поворачивать кисть.

— Довольно! Я понял, – Белецкий забрал у Руднева нож и отодвинул пирог. – Вы напрочь отбили у меня аппетит своими демонстрациями… Я постараюсь убедить господина Терентьева, но, с вашего позволения, все-таки в более разумное время. Надеюсь, он не сочтёт вашу идею совсем уж безумной. А чем собираетесь заняться вы?