Книга Трофей из преисподней, страница 90 – Александр Тамоников

— Вниз! — громко крикнул Сосновский, уже стоя на коленях возле люка на палубе.

Он дождался, когда Буторин пролезет в люк, и провалился за ним следом, упав боком на мокрый песок. Коган был уже здесь и сидел, задрав кверху черное небритое лицо и прислушиваясь к звукам мотора. Первый заход. Оглушительный треск пулеметных очередей, которые, казалось, разрывают сам воздух. Свинцовый ливень хлестнул по барже. Пули с сухим, щелкающим звуком впивались в старые, рассохшиеся доски палубы над их головами. Щепки взлетали в воздух, словно конфетти. Сквозь щели в настиле пробивались тонкие, яркие лучи солнца, и в этих лучах тут же закручивалась взметнувшаяся древесная пыль. Доски, за которыми они прятались, были толщиной в пару пальцев, и оперативники понимали — это иллюзия защиты. Их, словно масло, прошивали пули, оставляя после себя аккуратные, светящиеся по краям дыры. И некуда было деться. Они вжимались в гнилой пол, чувствуя под собой холодную, стоячую воду. Их мир сузился до этого вонючего трюма, до треска древесины и воя мотора самолета. Казалось, сам дьявол кружит над ними, забавы ради, методично, хладнокровно расстреливая их последнее пристанище. Каждая следующая пуля могла оказаться последней, могла найти свою жертву, кого-то из людей, прячущихся сейчас в трюме баржи.

Второй заход. Истребитель, сделав вираж, вернулся. Теперь он бил по борту. Пули, со страшным скрежетом врезаясь в ржавый металл, оставляли вмятины, срывали куски краски, звонко отскакивали, рикошетя. Одна из них, пробив борт, с воем влетела в их укрытие и, ударив в противоположную стену, упала на пол, горячая и деформированная. Они лежали, не шевелясь, пригвожденные нечеловеческим напряжением. Вся воля, все тело, каждый мускул были напряжены до боли. И снова тишина, и снова удаляющийся звук авиационного мотора. Все?

Но за этим последовал и третий заход… четвертый… Время потеряло счет. Минуты растянулись в часы, часы — в вечность. Казалось, этот кошмар никогда не кончится, что они обречены лежать здесь, под этим хлипким настилом, пока от баржи не останется одно решето, а от них — кровавое месиво. Они слышали скрежет и лязг, когда пули попадали в металлические узлы баржи, и сухой безжалостный стук по дереву. Воздух был густ, дышать было нечем. И вдруг… гул начал отдаляться. Немец, расстреляв боезапас или решив, что дело сделано, сделал последний победный вираж и, покачивая крыльями, ушел в сторону немецкого берега, растворяясь в мареве горячего неба.

Тишина, наступившая после его ухода, была оглушительной. Она давила на уши, звенела в них. Оперативники даже не сразу рискнули пошевелиться. Потом Сосновский медленно, с трудом поднял голову. Он посмотрел на сквозные отверстия в палубе, через которые теперь лился безмятежный солнечный свет.

— Ушли, — сказал Сосновский.

— Что будем делать, ребята? — спросил Коган. — На берегу никого, но это не значит, что нас оставили в покое. Виктор прав, ночью они постараются нас взять.

— Это точно, — согласился Сосновский. — Ночью немцы точно попытаются в темноте с нескольких сторон добраться до баржи. Или подожгут ее из огнеметов.

И тут из люка показалась голова Витольда. Он испуганно огляделся, а потом, увидев оперативников, улыбнулся, как будто даже облегченно.