Книга Сюрприз в сугробе. Замуж за Морозко, страница 28 – Ника Мур

Я села, ощущая, как тело Марфуши отозвалось привычным протестом — мол, «куда в такую рань, мы же еще не все пироги досмотрели во сне». Но я решительно свесила ноги с лавки. Хватит. Если я собираюсь строить здесь агро-империю, начинать нужно с фасада. В прямом смысле.

— Настя! — позвала я, и голос мой прозвучал на удивление чисто. — Настенька, деточка, тащи монитор! В смысле, зеркало!

Из сеней выскочила сестра. Вид у неё был… специфический. Вчерашний сеанс трудотерапии явно пошел ей на пользу — глаза блестели, спина чуть выпрямилась, но в руках она сжимала медный таз, до блеска натертый песком.

— Ивана нет еще, сестрица, — прошептала она, ставя таз на лавку. — Он зеркало-то на ярмарку понес, у ювелира какого-то оправу поправить, ты ж велела… А я вот, таз начистила. В него глядись, всё видать.

Я подошла к импровизированному зеркалу. Из отражения на меня глянуло нечто, что в моем прошлом мире назвали бы «техногенной катастрофой в косметическом отделе». Даже после вчерашней помывки поры были забиты сажей, а щеки отливали нездоровой багровостью — свекла, судя по всему, обладала здесь свойствами перманентного татуировочного пигмента.

— М-да, — я потрогала кожу. — Как я и подозревала. Верхний слой эпидермиса истощен агрессивной средой и сомнительными удобрениями. Почва лица требует глубокой рекультивации и мелиорации. Настя, если я в таком виде выйду на переговоры с серьезными инвесторами… ну, то есть с лешим или Морозко, они решат, что у меня рентабельность отрицательная.

— Чего, сестрица? — Настя захлопала ресницами. — Опять ты словами странными… Побелилась бы ты, Марфушенька. Хочешь, я тебе свеколки свежей принесу? У матушки в закромах еще с осени лежит, сочная, ядреная! Ох и нарумянимся!

Я медленно повернулась к ней.

— Свеколки? Настя, послушай меня внимательно. С этого момента свекла в этом доме переходит из разряда «косметические средства» в разряд «ингредиент для борща». Это приказ по холдингу. Несоблюдение карается штрафными санкциями в виде лишения вечернего чая.

В этот момент в горницу, шурша юбками и сопя, как паровоз, ворвалась Маманя. В руках она торжественно несла блюдце с углем и огромную, лоснящуюся свеклину.

— Проснулась, ягодка! — Маманя просияла, её лицо само представляло собой выставку достижений свекольной промышленности. — Давай, доченька, подкрасимся! А то бледная ты какая-то, словно сметана вчерашняя. Иван во дворе крутится, забор подпирает, заглядывает! Надо красу-то навести, чтоб у парня сердце в пятки ушло!

— Маманя, — я выставила руку вперед, пресекая попытку «нанесения макияжа». — Отставить агрессивный маркетинг. Ваша стратегия по продвижению моего бренда безнадежно устарела. Эти «боевые раскраски» отпугивают платежеспособную аудиторию. Мы уходим в сегмент экологичного люкса.

— Чего⁈ — Маманя выронила свеклу. Та с сочным звуком «шлеп» приземлилась на вымытый пол. — Какого люкса, Марфушенька? Ты чего это, мать родную не слушаешь? Тебя ж замуж надо выдать, пока ты… это… в разум не вошла окончательно!

— Именно потому, что я в него вошла, я объявляю конфискацию, — я решительно подошла к её сундуку, который стоял у печки. — Так, уголь — в топку. Свеклу — в погреб. А вот это что?

Я извлекла из недр сундука сверток с белым порошком. Лизнула.