Книга Хозяйка дома Бхатия, страница 3 – Суджата Масси

— Прошу меня простить за ошибку. Могу я узнать ваше имя? Меня зовут Первин. Первин Мистри.

— Я Мангала Бхатия. Казначей больничного комитета.

— Вы не будете так любезны указать мне на Уму? – не сдавалась гостья. – Не хочется еще раз выставить себя на посмешище! Если, конечно, вас это не затруднит.

Мангала качнула головой:

— Я занята, принимаю пожертвования. Заходите, и как увидите даму в розовом сари – это Ума.

Первин Мистри прошла дальше, а Мангала хмуро глянула на Ошади:

— А ты что делаешь среди почтенной публики? Пытаешься завести друзей – или вытащить деньги из чужого кошелька?

— Я нужна Уме-бхабху. – Ошади говорила безыскусно, зная, что Мангалу не задобришь никакой лестью и подобострастием. Обвинение в воровстве сильно ее задело – Мангала знала не хуже других, что Ошади, прослужив в доме сорок лет, не присвоила даже спички.

— Хорошо. Когда бхабху что-то нужно, уж она это получит.

«Не всегда», – подумала Ошади.

От первой встречи с Мангалой Бхатия у Первин осталось ощущение, будто ее прогнали сквозь строй. Та с раздражением реагировала на каждое слово. Тем не менее Первин смогла прорваться в красивый, выстланный камнем двор, наполовину заполненный дамами в летних сари пастельных цветов. Оттенков розового тут было множество – да, очень мило, но это затрудняло поиски Умы Бхатия.

А совсем скоро разыскивать хозяйку будет уже поздно – все сядут слушать речь. На земле разложили тонкие матрасики, чтобы на них сидеть, перед ними стояли деревянные подносы на ножках. На каждом красовались подставка из банановых листьев, медный кувшин для воды и неожиданно простая глиняная чашка. В бомбейском обществе в большом ходу были европейский фарфор, серебро и мебель, и Первин это отклонение от моды показалось своеобразным и в своем роде очаровательным.

Первин обвела двор взглядом. Она ни разу еще не бывала в Гхаткопаре и сообразила, что среди гостей преобладают местные жители. Больницу, строительство которой собиралась профинансировать Ума Бхатия, решено было построить в Бомбее, поэтому Первин рассчитывала увидеть здесь и знакомые лица. Однако из всех присутствовавших дам узнала только одну, леди Гвендолен Хобсон-Джонс, заносчивую мать своей лучшей подруги Элис.

Леди Хобсон-Джонс повернулась от одной приятельницы к другой, взгляд ее льдисто-голубых глаз скользнул по собравшимся. Первин улыбнулась и шагнула было в ту сторону, однако леди Хобсон-Джонс не ответила на ее приветствие. Вместо этого высокопоставленная англичанка взяла под руку стоявшую с ней рядом полногрудую брюнетку и взмахом руки предложила третьей даме – стройной блондинке лет тридцати – подойти ближе. Теперь все три дамы оказались к Первин спиной.

Первин застыла на месте, пытаясь понять, было ли это намеренным оскорблением. Это то, что у британцев называется «не замечать в упор»?

Первин, если честно, сильно недолюбливала маму Элис, однако при встречах они всегда улыбались друг другу и непринужденно беседовали. Чувствуя закипающую досаду, Первин зашагала в противоположном направлении, решив во что бы то ни стало отыскать Уму Бхатия.

Рассмотрев множество дам в розовом, от совсем бледного оттенка до яркой фуксии, Первин наконец вычислила ту, которая всем своим видом походила на председательницу женского больничного комитета. Лет двадцати пяти, в дорогом на вид розовом шелковом сари с цветочным узором. Шею ее обвивало обручальное ожерелье из черных и золотых бусинок, к нему крепилась подвеска в форме цветка из мелких бриллиантов.