Книга Брат мужа. Сожженная в его любви, страница 49 – Иман Кальби

Он замер. На секунду.

— Играй, — повторил он — в голосе была усмешка. — Не останавливайся.

Я заставила пальцы двигаться. Гамма. Бессмысленная, механическая — потому что все мое существо было там, где его губы касались моих ног. Он целовал шелк — долгими, влажными поцелуями, — и ткань прилипала к коже, становясь почти невидимой, почти прозрачной.

Его язык — горячий, влажный — провел по тому месту, где капрон переходил в открытую кожу, на изгибе колена. Я вздрогнула, и пальцы сорвались в какофонию — диссонанс, фальшь, хаос.

Он не обратил внимания.

Его губы поднимались выше. К бедру. К резинке чулка. К тому месту, где заканчивался шелк и начиналась моя кожа — живая, горячая, ждущая.

Он поцеловал границу. Тонкую полоску, где капрон встречался с плотью. Губами, языком, дыханием — и это было так дико, так чувственно, так неправильно и так правильно одновременно, что я перестала дышать.

Пальцы замерли на клавишах. Тишина.

— Не смей останавливаться, — прорычал он из-под пианино.

Я заиграла снова. Что угодно — лишь бы не слышать, как я стону, лишь бы не слышать, как влажно и горячо целует он мои ноги, мои бедра, мое...

Он дошел до трусиков.

Губами. Через кружево. Легко, едва касаясь — но я почувствовала. Я выгнулась, и пальцы рухнули на клавиши, выдав аккорд, похожий на крик.

Он замер. Я чувствовала его дыхание — там, где ткань была самой тонкой, где кожа была самой чувствительной, где все мое тело превратилось в один сплошной оголенный нерв.

Глубокий, утробный женский стон сорвался с моих губ…

— Так вот какой у тебя голос, Элиза, — прошептал он. — Я его запомню.

Голос самки… Голос женщины, которая горит не от боли, а от желания…

Его руки скользнули выше — на мои бедра, сжали, разводя шире. Я подчинилась. Раскрылась. Впустила его — в пространство между ног, в пространство между нами, в пространство, где больше не было стыда, не было страха, не было ничего, кроме огня…

Он дышал на меня. Горячо. Влажно. Каждый выдох — как поцелуй. Как обещание. Как вопрос, на который я не могла ответить, потому что у меня не было слов.

Было только тело. Только желание. Только его губы в сантиметре от того места, где я хотела их чувствовать больше всего на свете.

Я ждала. Каждая клеточка тела ждала. Я бесстыдно раздвинула ноги шире — сама, без его рук, — и подалась вперед, навстречу, туда, где его дыхание обжигало меня сквозь тончайшее кружево.

— Пожалуйста, — выдохнула я. Сорвалось с губ. Непрошено. Непростительно.

Он замер.

На секунду — вечность — я не слышала даже его дыхания. Только стук своего сердца, колотящегося где-то в горле, в висках, между ног.

А потом он убрал руки с моих бедер.

Я услышала, как он поднимается. Как его дыхание становится выше — там, надо мной.

Он вылез из-под пианино.

Встал сзади. Я чувствовала его — горячего, огромного, напряженного. Он навис надо мной, как скала, как стена, как судьба.

Его пальцы легли на мои плечи — тяжелые, горячие, чуть дрожащие.

— Повернись, — сказал он хрипло.

Я повернулась на табурете. Он стоял вплотную — мои колени упирались в его ноги, мои бедра были зажаты между его. Лицо — в тени, только глаза горят черным огнем, и в них — я. Растрепанная, раскрасневшаяся, с приоткрытыми губами и безумными глазами.

Он медленно провел пальцем по моим губам. От уголка к уголку. Подушечка — горячая, чуть шершавая — скользнула по нижней губе, и я приоткрыла рот, впуская его.