Книга Развод в 45. Мой бывший - дракон?, страница 28 – Алекс Ривер

Тишина в библиотеке была обманчивой, наполненной шепотом переплетов и едва уловимым дрожанием воздуха над пламенем свечи. Мадемуазель Ленуар, казалось, состояла из сухих прожилок пергамента и чернильной пыли. Ее костлявый палец, неумолимый указующий перст, скользил по генеалогическому древу, запутанному, как корни старого дуба.

— Род де Вержи, одна из опор узурпатора. Обратите внимание на герб: черный вепрь на золотом поле. Символизирует свирепость и упрямство. Их поддержка обеспечила Буонотарде контроль над восточными провинциями.

Голос ее был монотонным, но каждое слово впивалось в сознание, оставляя метки. Эти люди, эти семьи были не просто строчками в книге. Их симпатии и антипатии, их алчность и страх определяли, кто будет жить, а кто умрет. Включая меня. Включая леди Изабеллу и всю нашу немногочисленную челядь. Учеба превращалась из наказания в острую необходимость. Знать врага — значит уже наполовину обезоружить его.

Спина ныла от долгого сидения в неудобной позе, пальцы постоянно были запачканы чернилами и приходилось их подолгу отмывать. Конспектирование, которое сначала казалось бессмысленной мукой, теперь обретало смысл. Собственноручно выписанные имена и даты укладывались в памяти прочнее. Рисунки гербов, сначала корявые и неуверенные, теперь становились четче и красивее. Сказывался многолетний навык дизайнера, умение схватывать и воспроизводить визуальные образы. Мадемуазель Ленуар за все время, пока я писала, не произнесла ни одного слова одобрения, но ее молчаливое внимание к моим записям было красноречивее любых похвал.

После обеда, состоявшего из легкого куриного бульона и тушеных овощей, наступила короткая передышка. Вместо танцев с месье Полем, от которых все еще болели все мышцы, предстояло занятие с месье Гастоном. Учитель фехтования встретил меня в том же зале с каменным полом. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по моей фигуре, отмечая каждое движение.

— Начнем с повторения, леди Элеонора. Покажите мне основную стойку.

Тело, скованное корсетом и тяжелым платьем, на этот раз послушалось чуть лучше. Ноги сами заняли нужное положение, рапира в руке лежала уже не как чужеродный предмет, а как естественное продолжение кисти. Мышечная память Элеоноры понемногу оживала, объединяясь с моим собственным упрямством. Месье Гастон, не проронив ни слова, сделал несколько легких выпадов, которые пришлось парировать. Движения были еще скованными, реакция замедленной, но это уже не казалось той беспомощной комедией, что была на первом уроке.

— Лучше, — наконец изрек он, и в одном этом слове было больше похвалы, чем в целой тираде. — Сегодня работаем над точностью. Сила удара ничто без его верного направления.

Он заставил отрабатывать один и тот же выпад снова и снова, пока мышцы предплечья не загорелись огнем, а дыхание не стало сбивчивым и частым. Корсет, этот мой вечный враг, превращал каждый вдох в борьбу. Но вместе с болью приходило и странное удовлетворение. Каждый верный удар, каждое точное парирование было маленькой победой. Не только над собственным телом, но и над обстоятельствами, загнавшими меня в эту клетку из бархата и условностей.

После тренировки, мокрая от пота и едва держась на ногах, я вернулась в свою комнату. Каветта, которую я назвала Соней, встретила меня радостным похрюкиванием, и ткнулась влажным носом в руку. Ее присутствие стало глотком простой, ничем не обремененной привязанности в мире, где правила расчетливость. Стоило мне сесть на кровать, каветта взлетела ко мне на колени, забавно взмахивая крылышками, и, свернувшись калачиком, умиротворенно засопела. Это было так мило, не хватало только уютного кошачьего тарахтения.