Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 67 – Лилия Тимолаева

Я положила ладонь на камень.

— Я не знаю всех ваших правил, — сказала я негромко, но площадь слушала. — Не знаю, какой была та Соломея, чьё имя носит это тело. Не знаю, сколько чужих решений спрятано под моим вдовьим трауром. Но я знаю одно: если ярмарка держалась на труде мастеров, то её нельзя было продавать за закрытыми дверями. Если договор есть, покажи его тем, кто имеет право знать.

Сначала ничего не случилось.

Злата успела вдохнуть для усмешки.

Потом под моей ладонью прошёл тёплый толчок.

Не огонь. Не боль. Камень просто ответил — тяжело, глубоко, как дверь, которую сдвинули после долгих лет. По кругу побежали серебряные линии. Они не вспыхивали ярко, а заполняли насечки, соединяли ряд с рядом, дары мастеров с центральной плитой, северную калитку с главными воротами. Старый узор оживал не для красоты, а для дела.

Ефим вставил лом в паз. Остап и Трифон подхватили. Камень не поднялся сразу. Под ним хрустнул спрессованный лёд, кто-то в толпе невольно ахнул. Ефим выругался сквозь зубы, Савелий велел ему беречь край, Ульяна опустилась на колено и подставила свечу ближе, чтобы видеть паз.

— Ещё раз, — сказал Остап.

Они нажали вместе.

Плита сдвинулась.

Из щели поднялся запах старого холода, каменной пыли и сухой кожи. Не сырость заброшенного подвала, а воздух закрытого места, где время лежало неподвижно. Под плитой обнаружилась неглубокая ниша, выложенная тёмным деревом. Внутри стоял плоский ларец, обтянутый потемневшей кожей. На крышке был знак ярмарки — не городской герб, не княжеская печать, не ветвь Ружинских. Круг, три дороги, весы и открытая ладонь.

Ульяна закрыла глаза на миг.

— Нашёлся, — сказала она.

Я хотела взять ларец, но Ратмир опередил меня не движением хозяина, а осторожностью свидетеля.

— При всех, — произнёс он. — Ларец извлечён из центрального камня зимней ярмарки при присутствии мастеров, горожан, двух советников и представителя торгового дома Ружинских.

— Вы ещё стихотворение сочините, — буркнул Савелий.

— Стихи хуже держатся в суде, — ответил Ратмир.

Несколько человек в толпе неожиданно рассмеялись. Напряжение на мгновение ослабло, и я поняла, как людям нужен был этот короткий вдох. Слишком многое решалось на их глазах.

Ларец поставили на край камня. Замка на нём не было. Только три деревянные защёлки. Ульяна коснулась первой.

— Медовый ряд.

Мирон подошёл ко второй.

— Ткацкий ряд.

Савелий положил пальцы на третью.

— Ремесленный.

Защёлки открылись одна за другой.

Внутри лежал свёрнутый договор. Не большой, без лишнего украшения, но кожа, на которой он был написан, сохранилась удивительно хорошо. Края потемнели, шнур пересох, восковые печати потрескались, но знаки читались. Я увидела ярмарочный круг, старую княжескую отметку и несколько мастерских печатей. Среди них — медовая сота, ткацкий челнок, резной нож, кузнечные клещи, колесо.

Ратмир развернул документ осторожно, положил на чистую ткань, которую Настасья молча протянула со своего ряда. Он начал читать сначала глазами. Чем дальше двигался его взгляд, тем сильнее менялось лицо. В нём не появилось удивление — Ратмир был слишком собран для этого. Но сухая служебная маска дрогнула, и за ней проступило понимание: договор был настоящим.

— Читайте вслух, — сказала Ульяна.

Пожилой советник с цепью резко шагнул вперёд.