Книга Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки, страница 60 – Лилия Тимолаева

— Остап! — крикнула я через створку. — В старой книге был мастеровой вход?

Он отозвался не сразу, но голос его прозвучал близко. Видимо, он стоял прямо за воротами.

— Был.

— Где?

— Северная калитка. За вторым рядом. Но её не открывали лет десять.

Злата быстро сказала:

— Это не имеет значения. Толпа у главных ворот.

— Толпа стоит там, куда её привели, — ответила я.

Пожилой советник поднял руку.

— Госпожа Воронова, не пытайтесь подменить открытие лазейкой для чернорабочих.

Вот теперь толпа услышала по-настоящему.

Слово “чернорабочих” упало грязно и громко. Мастера за воротами притихли. Снаружи люди переглянулись. У многих были родственники, которые носили товар, чинили лавки, грузили телеги, мели снег, ставили фонари. Богатые могли сделать вид, что не заметили. Нижний квартал — нет.

Ульяна сказала изнутри:

— Вот и назвали нас, как думают.

Я повернулась к людям у ворот.

— Все слышали? Главные ворота — для тех, кого хотят видеть. Северная калитка — для тех, чей труд нужен, но чьих лицам не рады у парадного входа. Если ярмарка должна ожить честно, она начнётся не с меховых накидок и выкупленных долгов. Она начнётся там, где входили мастера.

Злата больше не улыбалась.

— У вас нет ключа от северной калитки.

Я почувствовала, как ткань у внутреннего кармана коснулась ребра. Там лежал старый ключ, найденный под прилавком. Тот самый, с биркой “Для первого звона”.

Сначала я думала, что он только от звонной клети. Но на его головке были вырезаны три дороги и весы. Не колокол. Не ворота. Дороги. Возможно, он был не для одного замка. Старые вещи ярмарки не всегда делились на современные описи. Главный ключ открывал парадный вход. А ключ первого звона мог открывать путь мастеров к самому праву.

— Посмотрим, — сказала я.

Злата сделала шаг ко мне.

— Соломея Андреевна, если вы сейчас поведёте людей через закрытую техническую калитку, Совет сочтёт это нарушением порядка.

— Пусть Совет сначала найдёт правило, которое я нарушила. И подпишет его своим именем.

Я повернулась к толпе.

— Кто хочет войти на ярмарку как зритель чужого позора — может оставаться у главных ворот. Кто пришёл увидеть три ряда мастеров — идём к северной калитке.

Первые несколько секунд не двинулся никто.

Это было страшнее насмешки. Люди смотрели на меня, на Злату, на советников, на закрытые ворота. Каждый считал не шаги, а последствия. Пойти за мной — значит признать, что парадный вход не единственный. Значит разозлить тех, кто стоял с печатями. Значит поверить вдове, у которой украли ключ прямо перед рассветом.

Потом из-за ворот со стороны ярмарки раздался звук. Не звон. Стук.

Ефим ударил молотком по общей стойке ремесленного ряда. Раз. Другой. Третий.

К нему присоединился Савелий: дерево ответило глухим, твёрдым ритмом. Потом Трифон ударил ободом колеса по доске. Ульяна вынесла к калитке свечу, и её свет прошёл через щели главных ворот.

— Мы здесь, — сказала она. — Кто пришёл к мастерам, найдёт дорогу.

Первой из толпы вышла девочка, купившая когда-то свечу за одну куну. Она держала мать за руку.

— Мам, пойдём? — спросила она.

Мать испуганно оглянулась на Злату, потом на меня, потом на свет за воротами.

— Только посмотрим, — сказала она.

За ними пошёл старик, который в первый день смеялся над позором Вороновых. Потом лавочник, тот самый, который хмыкнул над моими словами. За ним двое мальчишек, потом женщина с корзиной. Толпа не хлынула сразу. Она потянулась тонкой, неровной ниткой, но этого хватило. Нитку уже нельзя было назвать пустым упрямством вдовы.