Книга Попаданка для конунга, страница 45 – Хелен Гуда

Я лежала не на мешках. Подо мной был твёрдый, утрамбованный земляной пол, покрытый грубым потёртым тюфяком, набитым соломой. Она хрустела при малейшем движении и кололась через тонкую ткань рубахи. Над головой нависал низкий потолок из тёмных неотёсанных бревен. Сруб. Стены, сложенные из толстых плах, были тёмными от копоти и времени. Щели между бревнами были законопачены мхом. В маленькое и узкое окошко пробивался холодный серый свет — не солнечный, а рассеянный, будто сквозь тучи. В углу, сложенный из грубых камней, дымил очаг, над которым на железном крюке висел чугунок. Пламя лизало его почерневшее дно, и оттуда, из-под тяжёлой крышки, шёл тот тошнотворный запах.

Внутри всё гудело слабостью, как после долгого голода. Голова была тяжёлой и раскалывающейся, мысли вязли, как в болотной тине. В затылке пульсировала тупая боль — оттуда, где меня «успокоили». Горло пересохло и болело.

— О, жива, — прозвучал голос. Не тот, что слышала сквозь сон. Другой. Грубый, с хрипотцой, словно горло протёрто песком. В поле моего мутного зрения возникла фигура в грязной, засаленной рубахе, с лицом, изрытым старыми оспинами. Он держал в руках грубо выструганную деревянную миску, от которой валил пар. — Хочешь жрать? Ярл велел кормить. Чтобы живой его дождалась.

Он протянул миску прямо перед моим лицом. Вид жирного мутного бульона, в котором плавали куски жилистого тёмного мяса и луковицы, вызвал в моём желудке резкий неконтролируемый спазм. Меня просто вывернуло. Я едва успела отвернуться от тюфяка, как горло сжалось и меня вырвало прямо на земляной пол. Вырвало пусто, одной жгучей желчью и леденящим ужасом.

Рябой рассмеялся. Злой, короткий, лающий смех, в котором не было ни капли человеческого тепла.

— Ого! — фыркнул он, отставив миску, и брызги похлёбки попали мне на руку. — Да ты и правда больная. Или… — его взгляд, масляный и пронзительный, медленно скользнул по моей фигуре, задержавшись на животе с неприкрытым гадливым любопытством. — Может, конунг-то наш шустрый оказался? Уже воротит? Обрюхатил тебя, что ли, пока ты у него в хоромах привечалась? Ха! Ярлу Эйрику такой подарок не понравится. Брезгует он чужим добром. Не любят у нас чужих щенков в стае.

Второй воин, сидевший на чурбаке у самого огня и точивший длинный нож о точильный брусок, резко поднял голову. Его лицо было моложе, заострённым, с жёсткой складкой у рта и холодными, как речной лёд, глазами. Звук стали о камень прекратился.

— Бьёрн, заткнись, — бросил он коротко, но так, что в тихом голосе прозвучала прямая неоспоримая угроза. — Лучше помалкивай о том, чего не знаешь. И о том, что знать не положено. Ярл не за слова платит, а за молчание.

Бьёрн усмехнулся уже беззвучно, лишь криво дёрнул плечом, плюнул в сторону очага, и слюна зашипела на раскалённом камне. Он отошёл, шаркая ногами по земляному полу, но его слова повисли в душном, пропитанном дымом и страхом воздухе избы, отравляя его сильнее, чем кислый запах рвоты у меня под боком.

Я закрыла глаза, притворяясь, что снова отключилась, но под веками всё плясали багровые пятна от огня. Внутри всё застыло и сжалось в комок леденящего ужаса. Конунг… Щенки… Ярл Эйрик… Эти слова, эти обрывки смыслов не складывались в ясную картину моего прошлого, зато с мерзкой точностью складывались в картину моего настоящего. В ловушку. В клетку из тёмных бревен, охраняемую грубыми руками и злыми языками. Я была здесь. У него. Значит, Эйрик — тот самый, который смотрел на меня как на кусок свежего и аппетитного мяса… он всё-таки оказался причастен. Я была у него. Не гость, не человек. Вещь. Добыча.