Книга Попаданка для конунга, страница 28 – Хелен Гуда

— Позже, матушка. Отдохну немного, потом приду есть.

— Иди, согрейся у очага, — отозвался голос Хельги, и в нем не было ни тени упрека за отсрочку, только знакомая забота. — Вижу, дрогнешь весь. Дорога вымотала.

Послышался звук легкого движения, шелест ткани. Должно быть, она помогла скинуть плащ и кожаную защиту.

— Ничего, — отозвался он, но в голосе послышалась улыбка, смиренная и благодарная. — Сейчас отойду, и все как рукой снимет. — То-то же. Иди. Я велю тебе и твоим людям горячего принести, как будешь готов.

— Спасибо.

Шаги удалились — тяжелые, устало волочащиеся, но все еще упругие шаги конунга в сторону покоев. И легкие, стремительные шаги Хельги — в другую, на кухню, чтобы ее сына и его людей ждал ужин, горячий и готовый к нужному часу.

Я лежала, не двигаясь. Этот короткий обрывок разговора расставил все по местам. Хельга была матерью конунга, давно и прочно стоящей у кормила дома, пока сын правил за его стенами. Ее холодность, ее бдительность, ее железная воля — это был не панцирь злости и высокомерия, а просто характер, отточенный годами единоличного правления. Она была стержнем, вокруг которого вращалась вся жизнь крепости. И ее страх за Герду, ее нежелание пускать меня, безродную чужачку, к дочери без присмотра, обретали теперь иную глубину. Она оберегала не просто дочь. Она оберегала тихую, хрупкую часть этого мира, которую создала и которую однажды, когда сын приведет в дом жену, ей, возможно, придется уступить. Но не сейчас.

Это понимание не испугало меня. Напротив. Оно придавало ее строгости почти монументальную ясность. Ее испытание шерстью, ее сдержанное одобрение — это был не каприз и не ритуал для чужаков. Это был ее закон. Закон дома, который она хранила в одиночку долгие годы.

Снаружи снова зашумели, зазвенели посудой, загудели довольные, усталые голоса — воины конунга получили свой ужин. Эти звуки теперь были не просто шумом. Они были доказательством исправной работы механизма, который Хельга заводила каждое утро. Музыкой дома, где правили порядок, долг и тихая, несгибаемая воля одной женщины.

Я повернулась на бок, уткнувшись лицом в прохладную овчину. Усталость накрыла меня с головой, на этот раз смешавшись с каплей странного уважения. Последней мыслью перед сном было то, что завтра меня ждет прялка. Тонкая работа. Терпение и чуткость пальцев. Я постараюсь. Я научусь. Не для того, чтобы понравиться. А для того, чтобы не нарушить безупречный ритм, заданный ее рукой. Чтобы вплести свою нить в узор, который она годами ткала для этого дома.

Маленькими четкими шагами. Как все здесь. Как и сказала Хельга.

Сон был тяжелым и бездонным, как патока, и я проваливалась в него все глубже, когда что-то легкое, почти воздушное коснулось моего плеча.

Сначала я подумала, что это приснилось. Призрачное касание в темноте. Но оно повторилось уже ощутимее, и кто-то тихо позвал.

Я вскочила на кровати, сердце бешено заколотилось в груди, сжимая горло ледяным комом паники. Темнота была густой, непроглядной, и в ней кто-то был. В моей комнате.

— Тс-с-с, успокойся, это я! Голос был знакомым, сонным и встревоженным одновременно.

— Герда? — выдохнула я, все еще не в силах ослабить сжатые кулаки. — Что… что случилось?

— Ничего не случилось, — она шагнула ближе, и в слабом свете, пробивавшемся из коридора, я разглядела ее распущенные волосы и округлившиеся от удивления глаза. — Я просто хотела разбудить тебя потише. Дверь твоя была открыта настежь. Ты что, забыла закрыться?