Книга Пышное счастье для сурового капитана, страница 11 – Юлия Обручева

Это не нежный, кинематографичный поцелуй из романтических комедий.

Это отчаянное, почти грубое столкновение.

В нем вся боль прошедших месяцев, весь страх смерти, вся его уязвимость и моя затаенная нежность.

Я тихо стону прямо в его губы, запуская пальцы в его отросшие волосы, отвечая на поцелуй с такой же дикой, первобытной жаждой.

Мы стоим в полутемном коридоре, среди брошенных сумок и упавших костылей. Он целует меня так, словно я — единственное, что не дает ему рухнуть в пропасть.

Я забываю о своем лишнем весе. Забываю о комплексах.

Я чувствую себя невероятно желанной, красивой и нужной.

Его рука скользит по моей спине, собственнически прижимая меня к себе, сжимая талию так крепко, словно боится, что я исчезну, стоит ему отпустить.

Когда нам не хватает воздуха, он нехотя отрывается от моих губ, но не отстраняется.

Прижимается лбом к моему лбу, тяжело, прерывисто дыша. Его глаза потемнели, зрачки расширены.

— Я не отпущу тебя, Соколова, — хрипло шепчет он, и это звучит как клятва. — Слышишь? Даже не надейся.

— Попробуй только, капитан, — шепчу я в ответ, счастливо улыбаясь сквозь слезы, и снова тянусь к его губам.

Гравитация больше не имеет значения. Мы падаем вместе, и впервые в жизни я совершенно не боюсь разбиться.

Субботний вечер опускается на город глухим, непроглядным снегопадом.

Окна квартиры Артема зашторены, отсекая нас от остального мира. Единственный источник света в спальне — тусклый желтоватый торшер в углу, бросающий на стены длинные, искаженные тени.

В комнате душно, пахнет лекарствами, чистым хлопком и терпким мужским потом.

Я сижу на краю его широкой кровати, сжимая в руках влажное теплое полотенце.

Врач запретил ему полноценный душ из-за свежих швов и ортеза на ноге.

Поэтому последние полчаса я методично, миллиметр за миллиметром, обтираю его широкую, покрытую синяками и ссадинами грудь.

Артем сидит передо мной, откинувшись на изголовье.

Его глаза закрыты, челюсти упрямо сжаты. Каждое мое прикосновение заставляет его мышцы рефлекторно напрягаться.

Я вижу уродливый, багровый шрам, пересекающий его ребра там, где хирурги собирали кости после удара балкой.

Идеальное тело античного бога оказалось хрупким, но эти шрамы теперь кажутся мне самыми красивыми отметинами на свете.

— Тебе не обязательно делать это самой, Лера, — его голос звучит хрипло, ломаясь на согласных. Он не открывает глаз. — Завтра придет медсестра...

— Замолчи, Громов, — тихо, но твердо отвечаю я, осторожно проводя влажной тканью по его левому плечу. — Если ты еще раз попытаешься меня прогнать, я вылью эту воду тебе на голову.

Уголки его губ едва заметно дергаются. Он тяжело выдыхает.

Я споласкиваю полотенце в тазу с теплой водой, стоящем на стуле рядом.

Капли срываются с ткани, падая на мои колени, пропитывая тонкий трикотаж домашней футболки. Я инстинктивно сутулюсь, пытаясь оттянуть влажную ткань от живота.

Это мой вечный, въевшийся под кожу рефлекс — спрятаться. Стать незаметной.

Внезапно его здоровая, горячая рука перехватывает мое запястье. Хватка все еще слабая, но в ней столько отчаянной решимости, что я замираю.

Артем открывает глаза. В полумраке они кажутся почти черными, штормовыми, полными голода, который он больше не пытается скрывать.

Его взгляд медленно скользит по моему лицу, спускается к шее, задерживается на груди, тяжело вздымающейся под тонкой влажной тканью, и падает на мой живот, который я так отчаянно пытаюсь прикрыть свободной рукой.