Книга Ни богов, ни королей, страница 126 – Илья Карпов

— Я, Агна Пречистая, матриарх церкви Троих, возлагаю Железный венец на Эдвальда Одеринга, который отныне зовётся священным королём Энгаты, защитником веры и государства. Преклонивший колено как милосердная длань Троих, встань же, карающая длань Калантара!

Эрниваль видел в глазах короля нечто стальное, беспощадное и жестокое. Казалось, этот человек не дрогнет, даже если сама преисподняя разверзнется у его ног. Уверенность короля заражала и воодушевляла, и всё же душу магистра терзало смутное беспокойство. Во всём этом ликовании, переменах в Церкви и власти, этих истерзанных заключённых было нечто неправильное.

— Теперь же, — провозгласил его величество, — как священный король Энгаты, первым своим приказом объявляю матриарха Агну Пречистую своей верховной советницей. Я карающая длань Калантара, так пусть она будет моим указующим перстом. И первыми, на кого указал перст, стали эти недостойные люди, — король опустил взгляд на заключённых у помоста. — Их преступления отличаются, но наказание за них едино — смерть.

Стражники затащили первого несчастного на эшафот, где его уже ждали палачи. Один — немолодой с оплывшим лицом и жидкими длинными волосами, другой — угрюмого вида детина с толстыми как брёвна руками, и трое их помощников — просто крепкие парни, ничем не примечательные. Обескровленное лицо приговорённого не выражало ни единой эмоции. С трудом поднявшись по деревянным ступеням, теперь он едва держался на израненных ногах.

— Помощник старшего повара Пип, ты обвиняешься в служении предательнице королеве Мередит и участии в заговоре против короля Энгаты. Признай свою вину пред ликом богов и людей, Троих и многих, и твоя смерть будет быстрой.

Высохшие губы поварёнка задрожали и сиплый обессиленный голос произнёс:

— Я… Виновен…

— Четвертование! — провозгласил король и толпа восторженно взревела.

В эту же секунду с преступника сорвали одежду и опрокинули на широкую плаху. «Поделом предателю!» — выкрикнул кто-то. «Отправляйся в ад!» — добавил другой, и на висельника посыпались проклятья. Эрнивалю ещё не доводилось видеть беснующейся толпы, жаждущей крови, и ему стало мерзко. Его величество кивнул, и угрюмый палач взял увесистый топор. Замахнулся и, резко выдохнув, отрубил бедняге руку по середине плеча. Потом, не теряя времени, перехватил топор поудобнее и проделал то же самое со второй.

Помощник старшего повара Пип вопил нечеловеческим голосом и отчаянно стучал ногами. Вдруг он лягнул одного из палачей и скатился сначала с плахи, а потом и с помоста, рухнув на землю прямо рядом с Эрнивалем. На серую сутану брызнула кровь, и магистру пришлось сделать шаг в сторону. Одна девушка из толпы побледнела и упала без чувств, а палачи поспешили втащить приговорённого обратно.

— Держите крепче, — приговаривал жидковолосый. — Людвиг, руби!

Преступника растянули на плахе, а детина с топором быстро лишил его ног. Над храмовой площадью прокатился душераздирающий крик, но вскоре резко прервался: палач отрубил несчастному голову. «Как тыква покатилась!» — донеслось из толпы, и Эрниваль пожелал оказаться где угодно, только не здесь. Судя по позеленевшему лицу главы городского совета, приложившего к губам платок, он испытывал то же самое.

Эшафот очистили, и следующим на нём оказался рослый мужчина. Его распухшие губы покрывала чёрная корка запёкшейся крови, а на лице читалось смирение с судьбой.