Книга Телохранитель для мажорки, страница 80 – Татьяна Катаева, Татьяна Огнева

Пусть дышит. Пусть живёт. Я ещё замуж за него собираюсь. Детей рожать.

— Слышишь, Волков, я от тебя так легко не отстану. Даже на том свете достану. Не смей умирать.

То ли из-за стресса, то ли из-за утомляемости и недосыпания, но как только приезжает скорая, я просто вырубаюсь. Словно кто-то взял и отключил мой тумблер.

Я помню, что держала Артёма за руку. Помню, что говорила о любви и молила, чтобы он не умирал.

Пришла в себя я уже в больнице. Открыла глаза — и мир вокруг взбесился: белые потолки, гулкий шаг по коридору, запах антисептика, голос медсестры где-то далеко и — как фон — тикание часов. Всё это было словно через плёнку; сознание возвращалось тяжело, как после долгого погружения.

Первое, что бросилось в грудь, — пустота рядом. Рукой инстинктивно потянулась к месту, где всё ещё должна была быть его ладонь. Пусто. Я сжала пальцы, и в горле защемило так, что пришлось зажмуриться.

Дверь распахнулась, и в палату вошёл отец — по-армейски собранный, в мундире, с лицом, которое он умел надевать как броню. Когда он увидел, что я проснулась, что глаза мои на него смотрят — что-то в нём сдёрнулось. На лице срезалась маска невозмутимости, и на секунду я увидела — усталость и... Это была радость и облегчение. Но он тотчас же взял себя в руки и вернул привычную твёрдую линию губ.

— Привет. Ты как, в порядке? — пытался говорить он холодно и уверенно, хотя в голосе брезжило облегчение и любовь, которую он так боялся показывать.

Я расплакалась сразу, без предисловий. Слёзы сами хлынули, потому что все последние дни, вся неделя плена и страхов — всё это скопилось в одном крике и вырвалось наружу.

Отец на секунду замер, а потом резко, в два шага, оказался рядом. Его тёплые ладони обняли меня за плечи и вжали в грудь.

— Эй, ну ты чего, Марьяна? Всё уже закончилось. Обещаю, больше никто не посмеет обидеть мою принцессу, — голос его срывался. Он скучал, переживал, страдал. И пусть он пытается даже сейчас играть роль генерала — мне всё равно. Наверное, ему так легче спрятать свой страх... Тот, из-за которого он меня чуть не потерял.

— Папа, где он? — выдохнула я, запинаясь и глотая горькие слёзы своего собственного страха. — Где Артём?

Отец замялся, его ладонь на спине напряглась, и он отстранился. Я видела, как он соображает, какие слова подобрать, чтобы не выдать ни слишком много, ни слишком мало. В этом весь отец. Между чувствами и долгом он всегда выбирает второе.

— Волков в другом крыле. Жив, — сухо и безэмоционально. Словно не о моём спасителе говорил, а о совсем чужом человеке. Хотя, может, для него он и чужой. Но не для меня.

Его слова упали в меня, как лёд и мёд одновременно — лёд, потому что твёрдость его тона возвращала старую боль, и мёд, потому что одно только «жив» — в моей груди распустило корни надежды. Я закашлялась, попыталась встать, но доктор, который тоже вошёл в палату, мягко придержал мою руку и лёгким, но твёрдым голосом сказал, что вынимать катетеры и бодрствовать без наблюдения мне нельзя.

Отец вышел из палаты, так как вошла медсестра, ставить мне новые капельницы. Но прежде чем уйти, отец дал ясно понять свои намерения.

— Я запрещаю посещения, — спокойно произнёс генерал, и я услышала в его словах весь груз. — Под дверями охрана. Никаких встреч, пока не будет ясно — кто приехал и с какой целью. Это ради твоей же безопасности.