Книга Телохранитель для мажорки, страница 77 – Татьяна Катаева, Татьяна Огнева

— Слушай, — Морфей садится на край кровати, опирается локтями о колени. — Я понимаю, у тебя там девчонка. Но если сейчас рванёшь, сдохнешь через полчаса. У тебя дырка в груди, Волков, а не синяк на плече.

— Лучше умереть в пути, чем валяться тут, — выдыхаю, чувствуя, как злость давит на рёбра изнутри.

— Знаю, — отвечает Морфей тихо. — Я таких, как ты, сотни видел. Все думают, что смогут. А потом я им глаза закрываю. Прости дружок, ты пока никуда не поедешь.

Повисает тишина. Только тиканье старых часов и скрип ветра за окном.

— Она жива, — говорю твёрдо, глядя на Димона. — Я это знаю. И пока она там — я не имею права сидеть.

— Тогда давай по уму, — вздыхает Димка. — Морфей тебя зашьёт, поставит на ноги, а мы тем временем пробьём связи. Не просто же так тебя пытались убрать. Кто-то сверху рулит этой игрой.

— Кто бы ни рулил — я его найду, — говорю я тихо. — И заставлю пожалеть, что родился.

Морфей хмыкает, достаёт из кармана пачку сигарет, закуривает.

— В тебе всё тот же Волков, — говорит он, глядя сквозь дым. — Смерть рядом ходит, а ты ей зубы скалишь. Ладно, герой, пару дней тишины, и я тебя на ноги подниму. Но только если не решишь вырвать катетер и бежать ночью босиком.

Я не отвечаю. Смотрю в потолок, слушаю, как часы отсчитывают секунды. Каждая секунда — как нож по нервам.

Надо думать, мать его! Надо думать!

— Димон, собирайся, в город едешь.

— Это ещё чего?

— К Левшину пойдёшь. Разговор у меня к нему есть.

— А позвонить — не пробовал? — недовольно бурчит.

— Его слушают, по-любому. А нам надо так, чтобы ни одна крыса не унюхала.

— Что ты задумал, Волков?

— Ну, коль мы не можем их найти, надо сделать так, чтобы они сами вышли на свет.

На следующее утро Димон выехал в город. Я бы и сам рванул, но, увы, пока не мог себе этого позволить.

Через два часа пришло СМС, что можно звонить. Я знал, что у генерала нет ни терпения, ни жалости. Но выбора у меня не было.

Трубку он взял без предисловий. Голос другой — режущий, как лезвие.

— Волков! Где твоя голова была? Ты что, спал? — и дальше — такое количество мата, что язык бы отвалился, если б я пытался повторить. Его слова били по мозгу, словно приклад: он презирал меня, и в этом презрении было столько боли, что рука сама сжималась в кулак. — Я доверил тебе самое ценное, а ты? Ты же, блядь, один из лучших моих солдат. Как мог так облажаться?!

Я слушал и чувствовал, как мне становится хуже от каждого слова. Я не отнекивался, не оправдывался. Потому что он был прав. Я смешал работу и чувства — этому нет оправдания.

— Генерал, — сказал я, — да, я конкретно облажался. Я не думал головой. Блядь, да я просто люблю её!

Сказать это было трудно — как отрезать себе руку. Голос дрогнул — но не от страха, а от какой-то ненароком пробившейся честности. Любовь — не оправдание, но это была правда. И я должен был её произнести. Эта девчонка... каким-то образом смогла растопить ледяное сердце солдата. Я даже не думал, что смогу когда-то полюбить. А тут... Не вовремя айсберг стал таять.

Тишина на линии длилась секунду, которая растянулась на вечность. А потом он рявкнул так, что стёкла в комнате чуть не задребезжали. Хотя его даже рядом не было.

— Любишь? Да я тебя задушу своими руками, Волков, если это была твоя глупая прихоть, а не спасение! Ты — мой солдат, а не пастух для моей дочери!