Книга Серая шейка. Непридуманная жизнь, страница 4 – Груша Ерофеева

— Толстозадая! — Слышала я дома вместо имени.

— Да в кого у тебя титьки такие выросли! — Негодовала бабушка.

Мама молча поджимала губы. Она родила меня в 20 лет. И вот вдруг в свои молодые годы получила "в дети" здоровую титястую девицу.

Лицо покрылось прыщами. И это оказалось самым страшным.

За мои "титьки" надо мной подсмеивались одноклассники. Все девочки — тонкие звонкие. Самое широкое в их теле — коленные чашечки. И только я непонятно кто, и не ребенок, и не девушка.

Прыщи сделали меня изгоем. Я окончательно превратилась в "уродку толстозадую". И еще в "очкарика".

Очки стали последним комком земли на могилу моего детства.

Очки вызревали долго. С детского сада. Начались они с убеждения взрослых, что я тупая. Этим открытием охотно делились с соседями и знакомыми:

— Тупая, в её годы время не может запомнить.

В семейное шоу и персональную экзекуцию превратилось мое упорное обучение "времени". Учили по кухонным часам. Циферблат с золотыми стрелками и золотыми римскими цифрами — то еще испытание. Я старательно всматривалась. Цифры мне виделись золотистыми пятнышками. Со стрелками еще хуже. Они выглядели как веер. Если стрелки оказывались близко, то разобрать где часовая, а где минутная в мешанине золотистых полосочек было невозможно.

— Тупая! — Итожили взрослые. — Как можно твои-то годы время не понимать!

Все же до мамы дошло — подсказала незнакомая женщина в магазине, я это помню. Меня повезли в районный центр к окулисту. Вернулась я в минусовых очках — близорукость. В ужасных очках с оправой цвета детской неожиданности. Помню, знакомый, забиравший нас из аптеки, спросил маму:

— Почему ты купила ей самые уродливые очки? Она же девочка!

Так я стала "слепошарой", но осталась тупой. Стрелки кухонных часов по-прежнему виделись мне золотистым веером. Уже почти взрослой я взбунтовалась и прекратила менять очки на все более сильные. Оставалась пара диоптрий до инвалидности. А после мне поставили диагноз астигматизм. Близорукости не было. Врач не сумела выявить астигматизм, а я обзавелась сильной близорукостью и добавочным вагоном к огромной горе моих комплексов.

В школу я шла как на бой. В класс входила как на эшафот. Большая, титястая, в уродливых очках, с бугристым угреватым воспаленным лицом, с белобрысыми тонкими косичками — я и не могла остаться незамеченной. Да, "белобрысая" и "три волосинки" — это тоже мои дополнительные семейные имена.

Травили в школе меня самозабвенно. Ненависти добавляла бесконечная роль классного старосты, сборы копеек на значки, на марки, на помощь голодающим (это я вру, конечно). Соблюдение графика дежурств по классу и прочая тягомотина были на мне.

Я не жаловалась родителям. И даже в голову не приходило пожаловаться старшему брату, который учился на два года старше. Сейчас, вспоминая школу, я понимаю, что брат сознательно держался от меня в стороне. Он стыдился некрасивую сестру.

Конечно, первое время я жаловалась, даже плакала. Но толку. Единственным откликом могли быть слова мамы:

— Она там что, плачет? Ну пусть плачет. Побольше поплачет — поменьше поссыт.

Эту её фразу можно вывесить первомайским транспарантом над моим детством.

Постепенно плакать я перестала. А смысл? Мои слёзы — моча.

Долгое время мне казалось, что я в семье не родная. Меня удочерили? Но зачем? По взрослым разговорам выходило, что меня все же родили.