Книга Серая шейка. Непридуманная смерть, страница 67 – Груша Ерофеева

— Это был наш последний раз. Прости, но секса больше не будет.

Я сейчас у него попросила прощения? Я? У него?

До каких пор я буду жить в роли жертвы? Тянула эту роль долгие четверть века. И в новых отношениях продолжаю ту же песенку?

А другие варианты отношений в сценарии моей жизни не предусмотрены?

Почему-то после развода я не чувствую себя освободившейся. Напротив, жертвы во мне стало еще больше. И окружающие это чувствуют. Что меня выдаёт? Походка? Голос? Ожидание удара? Чувствуют и наглеют. Я словно провоцирую в людях самые гадкие их черты.

Даже дети. Нет, в первую очередь дети. Они как звери бросаются на ослабленного, полуживого члена стаи. Добить!

В женских романах, на которые я подсела, женщины еще не успевают развестись, как получают внимание и заботу от крутых мужиков. Вот буквально! Выкидывает муж несчастную на мороз в одном белье и тут же подъезжает Бентли с красавцем. Или красавец с Бентли. Он подбирает разведенку, утирает ей сопли и надевает бриллиантовое колье.

Я же чувствую себя магнитом для вампиров. Израненной рыбой плыву из последних сил в мутной воде своих горестей, а за мной шлейфом тянется кровавый след из ран. И на этот след ко мне устремляются падальщики и вампиры. На слабую особь. Еще живую. Но не способную отбиться. Которую легко доесть и допить.

А людей нормальных вокруг меня не осталось. Эти люди стараются держаться от меня подальше. Словно я заразная. Если вдуматься, так и есть. Несчастье — заразно. И это нормальное поведение здоровой психики — отойти от источника заразы подальше.

Для нормальных людей я опасность. Носитель инфекции. Для падальщиков — легкодоступная пища.

Моя реальность ни капли не похожа на женские романы. Меня не пытаются спасти. Меня дожирают.

Рано утром меня поднимает звонок от мамы:

— Отец умер. Приходи.

У меня на выходные осталась внучка. Бужу маленькую заспавшуюся детку, и мы шагаем по пустым улицам. Самое начало пандемии. Улицы и в будние дни безлюдные. А утром город словно вымерший. Из дома выходить можно в крайних случаях. У нас крайний.

Папа лежал уже несколько месяцев. Умирал.

Едва живого, исхудавшего, мы выцарапали его из психушки домой. Мама почти кричала врачу:

— Вы его здесь убьёте.

Зрела его болезнь давно или стресс с заключением в закрытую зону для маньяков привел к резкому росту раковых клеток, можно только гадать.

Первое время после больницы папа воспрял духом. Встречался со мной на улице, когда я передавала ему его любимый зеленый лук с дачи, шептал мне как заговорщик:

— Пойдем в дом, этих нету...

С «этими» я предпочитала не пересекаться.

Мама меня тогда отбрила с моими дачными пакетиками:

— Нечего нам тут возить... Мы не нищие.

Поэтому передавала отцу, пока он не слёг. В нашу предпоследнюю встречу, уже лежачий, встретил меня привычно ехидным, каким-то радостным выкриком:

— Чё, Кирюха-то женился, да?

Но наткнулся на мой взгляд и замолчал. Нет, никто с возрастом не становится ни умнее, ни добрее. С возрастом дурак может стать лишь старым дураком.

А в последнюю нашу встречу мы уже не разговариваем. Папа ни с кем больше не разговаривал. Ушел в себя. И замолчал. Я подхожу к нему и пытаюсь погладить, протягиваю руки, и он смотрит на меня с какой-то надеждой в глазах. Хочет, чтобы я погладила? Но у меня не получается. Не могу даже сейчас. Это с тётей я сидела рядом по много часов, гладила и утешала. Забирала часть её боли на себя. Мои руки всегда это умели. С папой не могу. Его вечные насмешки, издевательства, так любимые им прилюдные унижения — всё это стоит между нами стеной. Непреодолимой. Я больше не обижаюсь на него. Но и обнять не могу. «Словно руки сломали», — вспоминаю.