Книга Серая шейка. Непридуманная смерть, страница 68 – Груша Ерофеева

И вот папа умер.

Скорбеть некогда. Маршрут отработан: вызвать врача, труповозку, вымыть пол в направлении к выходу, получить справку о смерти, разрешение на выезд — это ограничение пандемии, заказать гроб, цветы. Последние годы я только и успеваю хоронить родных. Бабушка. Тётя. Папа. И всякий раз к моменту их смерти почти готова. Потому что лучше умереть побыстрее, чем лежать и страдать от болей без надежды на выздоровление. Но, думаю, у них была бы другая точка зрения.

Везём в родной посёлок. На наш семейный пятачок кладбища. Там они собрались все: бабушка, её два сына и дочь, дед. Папа будет здесь последним.

В посёлке похоронами руководит двоюродный брат. Поминки проходят в его доме. Большом и красивом. Благоустроенном. Брат хорошо развернулся. Окреп. Забогател.

Возвращаемся домой на моей машине. Я за рулём. Мой родной брат, он прилетел на похороны, сидит на пассажирском рядом и раздражается. Ему непривычно, что баба за рулём. Я всё, по его мнению, делаю не так. Торможу, когда нужно ускоряться. Ускоряюсь, когда нужно тормозить. Долго терплю. Но наконец взрываюсь. И он затыкается.

Брат с женой не развелись после скандала. Его любовница обнародовала их связь и наличие общей дочери. Его дочку зовут Лариска. Как нашу первую собачку. Говорят, девочка очень похожа на всех нас. Брат пытался отнекиваться. Но экспертиза ДНК, назначенная судом, закрыла вопрос. Его жена решила не разводиться. Она прекратила общаться со всеми нами. Отгородилась от семьи. Перенесла свою злость на людей, ни в чем перед ней не виноватых. Переадресовала свою злость? Но сохранила брак. Каково сейчас живется брату? Мы не говорим об этом. У нас не принято. Но можно догадаться, что он годами заслуживает прощение. И заслужит ли?

И еще чувствую, что мужское в нем уязвлено. Он потерял право первого голоса в своей семье. И сейчас пытается верховодить мной? Хотя бы в малом — в управлении машиной. Глупо. И жалко.

Всё это время мы с сестрой старательно не замечаем друг друга. Не общаемся. И никто не делает попыток поломать этот лёд между нами. Думаю, это уже и не лёд. А бетонная стена.

Мама все эти дни вынужденного общения даже не пытается напоминать мне, что я обязана простить. Ради себя обязана. Потому что непрощение грозит мне болезнью и смертью. Так она говорила, пыталась манипулировать в первые месяцы.

А мне прощать некого. Прощают тех, кто обращается за прощением. Кто его просит. У меня никто не просил прощения.

На похоронах папы нет ни единого его внука. Дети моего брата далеко. Мой сын тоже уехал.

Последний раз он забегал ко мне по поручению отца:

— Мне папа сказал сгрузить его информацию на один из жестких дисков и отдать ему.

Да пожалуйста. Раз папа сказал.

Перед этим я долго просила сына помочь мне на даче. Предстояло спуститься в колодец, выдолбить там лёд и поднять его. Одной такое проделать невозможно. Но сын выворачивался ужом, тянул. Пришлось ехать мне с бывшей невесткой и крохой-внучкой. Ничего, справились. Мы девочки русские. И коня на скаку. И в горящую избу. И в колодец с моей клаустрофобией. Справились. Обидно только. И больно!

Но Кирилл закрывает долги сына от неудачных игр на фондовом рынке. А я ему отказала — и хотела бы помочь, да просто нечем. Папа просто купил сына.