Книга Корпус тайных наук, страница 62 – Саша Мирович

— А вы, значит, пан Вислоцкий, очнулись. Хорошо, хорошо, это очень хорошо. Ощущаете ли ужас? Необъяснимую тревогу? Меланхолию? Мигренозную боль и боль в груди?

— Н-нет, – отозвался Витольд, несколько оглушенный таким потоком вопросов. – Ничего такого. Слегка кружится голова и слабость есть, и только.

— Чудно-чудно-чудно! – воскликнул доктор, просияв, будто получил самый желанный подарок на Рождество. – Тогда сейчас я вручу вам кое-какие укрепляющие микстуры после воздействия той… той бурды, и вы отправитесь отдыхать к себе, незачем вам дышать миазмами господина Ховрина. – Из-за ширмы раздался вздох, на который доктор совсем не обратил внимания, а вместо этого велел Рощину и Полеву: – А вы не дышите миазмами уже сейчас! Отправляйтесь учиться или отдыхать, но не дышите! Кыш, господа, брысь, – рассмеявшись, доктор замахал на них руками, словно они были птицами, которые явились на огород. – С вашими друзьями все будет прекрасно, прекраснее прежнего!

Рощин и Полев переглянулись. Витольду стало даже любопытно, заупрямятся ли они. Казалось: одно слово поперек – и Шлегель сгребет их в охапку огромными руками и попросту вынесет за порог.

Судя по всему, им тоже пришло в голову нечто подобное, потому как они встали, откланялись, и только уже у самой двери Полев обернулся и сказал:

— Ховрин, поправляйся, мы перескажем, что было у Леви. – Он помолчал пару секунд, а потом улыбнулся Витольду: – Здоровья, Вислоцкий! Мы передадим все Феде, – и пошел прочь.

А Витольд остался – с рассказами доктора об укрепляющих микстурах, с непривычным теплым чувством в груди после разговора с Рощиным и Полевым и с тревожным ощущением недосказанности из-за обсуждения Лорингофена, петербургского гостя и неясной опасности.

Как ни совестно было это признавать, но к утрене в обычное воскресенье Александр часто не находил в себе сил встать. Сперва зачитается далеко за полночь, потом забудется тяжелым сном, а наутро и пушкой не разбудишь. Дедушка, который взял его к себе на воспитание в два года, сразу после смерти отца, не сказать чтобы поощрял такие безобразия, но был к ним снисходителен, иногда упрекал, но не наказывал строго. И чем старше Александр становился, тем больше эти самые безобразия входили у него в привычку.

Оттого и непросто было следовать в Корпусе общему распорядку: по праздникам подниматься ни свет ни заря, вовремя являться к утрене да еще и выглядеть при этом свежо, держаться собранно и стоять всю службу с вдохновенным лицом. Лицо, конечно, можно было позволить себе и не очень вдохновенное, даже хмурое, директор никогда не следил за этим, но уж все остальные правила выполнять изволь. Ну не издевательство ли над человеком, без остатка погруженным в учебу, а потому неспособным лечь пораньше? Александр не сомневался, что настоящее издевательство, даже учитывая, что персонально он погружен был этой ночью опять в «Сентиментальное путешествие» Стерна.

Поеживаясь и безуспешно пытаясь спрятать руки в рукава парадного мундира, Александр первым спустился по ступенькам Мариинской церкви, сощурился на яркое, но уже совсем не греющее солнце. День выдался ясный, но прямо-таки прозрачный от холода, больше всего хотелось к печке потеплее с кружкой горячего кваса или глинтвейна. Однако не для того человеку дан выходной день, особенно когда друг в лазарете. Не медля больше, Александр подавил широкий зевок и зашагал в сторону Корпуса. Стоило поторопиться: он знал, что Отто Францевича не будет только до десяти.