Книга Адмирал Империи – 64, страница 17 – Дмитрий Коровников

— Султан, — задумчиво отозвался Сахи-Давуд, — пусть наш господин лучше посмеётся над тем, что мы вернулись живыми, чем поплачет над тем, что мы все легли тут до последнего вымпела. Я не теряю к тебе уважение, Керем. Мы давно знаем друг друга. Но командующего-пашу Бозкурта я слушаю. Тебя — нет.

Связь щёлкнула. Рейс отключился сам, не дождавшись ответа.

— Аристарх Петрович.

— Вижу, командир.

Отметки на проекции пришли в движение. «Османие» и «Решадие», как поначалу казалось, неохотно и тяжело сдвинулись с тех точек, в которых стояли последние два часа, и медленно — не торопясь, как и было приказано, — пошли каждый по своей дуге между нашим скоплением и основной частью дивизии адмирала-паши Рейса. За флагманами потянулись их крейсера, линкора и галеры. Шестая и Восьмая «линейные» разворачивались плавно, слаженно — как две створки тяжёлой двери, открывающиеся на петлях.

Корабли Пятой не открыли огня. Они даже не повернули стволов: каждый канонир Рейса знал, что между его прицелом и любой возможной целью теперь стоит борт линкора собственной флотилии. То, что час назад Рейс кричал о русских, прижавшихся к флагману, теперь обернулось против него самого — и обернулось руками офицеров, которые много лет учились такому манёвру у того же человека, у которого учился он. В этом обороте была горькая, чуть ли не семейная справедливость — такая, какую видишь, когда младший в семье воспитывает старшего теми самыми словами, которыми тот когда-то воспитывал его. Я видел это и про себя отмечал, что Бозкурт сейчас не просто возвращает себе командование, но и возвращает Рейсу его собственный урок — обратной стороной.

Жила тихо рассмеялся — без злости, с признанием.

— Старик красиво взял своё обратно.

— Красиво, Аристарх Петрович.

— Дед говорил: молчком всё лучше получается, — кивнул кавторанг. — Если мозги есть.

Обе дивизии разводили построение Пятой по обе стороны — мягко, не выдавливая, скорее вытесняя, как тёплая вода вытесняет из кружки чаинку. Корабли Рейса один за другим отходили от нас на километр, на пять, на двадцать. Один развернулся прежде, чем его об этом попросили. На общей частоте дивизии кто-то — не Рейс, кто-то другой — произнёс короткое: «Принято. Уходим». Пятая «линейная» прекращала существовать как ударная сила без единого выстрела со стороны.

Отметка «Барбарос Хайреддина» сдвинулась с того места, где стояла всё последнее время, и пошла в сторону — неровно, чуть рывками. Так уходит человек, у которого подгибается одна нога, но он не хочет, чтобы со спины это было заметно. Я смотрел на эту отметку и думал о том, что Рейсу ещё предстоит сегодня посмотреть в глаза двум своим товарищам по флоту, тоже адмиралам-пашам, — и что выдержать эти взгляды ему придётся прежде, чем взгляд султана.

Деревянко поднял руку.

— Командир. Личный канал. «Султан Баязид». Командующий-паша вас просит. Хромцову — тоже.

— Соединяй. И «Палладу» подключи третьей.

Через секунду в колонке отозвался Забелин:

— «Паллада» на связи. Командующая рядом.

И — голос Хромцовой. Низкий, чуть осевший от усталости, но без той тяжести, с которой я провожал её несколько часов назад.

— Слушаю, Александр Иванович?

— Тут с нами хотят… кажется, попрощаться, — улыбнулся я.

Старик Бозкурт, появившийся в этот момент перед нами на экране, молчал. Я видел его сейчас — стоящего у тактического стола, с прямой спиной, несмотря на ранение, с белой бородой, не тронутой ни одной нитью волнения, и с тем спокойным выражением лица, которое у Ясина-паши обозначало завершённое дело.