Онлайн книга «Литания Длинного Солнца»
|
Шелк, закусив губу, собрал ее, расправил и снова швырнул петлю кверху. Из глубин памяти неожиданно, сами собой, всплыли последние слова умиравшего конюха, которому он приносил искупление грехов перед богами с неделю тому назад, – слова, подводившие итог пятидесяти годам тяжелого труда: «Я старался, патера… старался». Следом вспомнился Шелку и изнурительный зной спальни в четырех пролетах от земли, рваные, вылинявшие лошадиные попоны на кровати, глиняный кувшин с водой и краюха черствого хлеба (вне всяких сомнений, припасенная неким состоятельным человеком для своего скакуна), оказавшаяся не по зубам ослабшему, умиравшему конюху… Еще попытка. Неопрятный, любительский набросок жены, оставившей конюха, видя, что тот больше не в силах прокормить ее и детей… Ладно. Еще один, последний бросок, а после он вернется в старенькую обитель авгура на Солнечной улице, туда, где ему и следует быть, уляжется спать и забудет эти бредовые планы спасения мантейона вместе с бурыми вшами, кишевшими в выцветшей синей попоне… Последний бросок. «Я старался, патера… старался». Портреты троих детей, которых отец не видел куда дольше, чем прожил на свете сам Шелк… «Ладно, – подумал он. – Попробую еще разок». На шестом броске ему удалось захлестнуть петлей один из шипов. Не заметил ли кто-либо в доме веревки, взлетающей над стеной и падающей вниз? О сем оставалось только гадать. С силой дернув веревку к себе, Шелк затянул петлю натуго, отер полой риз взмокшие от пота ладони, уперся ногами в тесаный камень стены и полез кверху. Увы, стоило ему взобраться примерно вдвое выше собственного немалого роста, петля распустилась и незадачливый взломщик рухнул наземь. — О Пас! – воскликнул он куда громче, чем собирался, после чего минуты три, а то и более безмолвно, укрывшись в тени у подножия стены, потирая ушибленные места, вслушивался в тишину. Вокруг по-прежнему царило безмолвие. — О Сцилла, и Тартар, и ты, Всевеликий Пас, – нарушив молчание, забормотал Шелк, – не забывайте слугу своего, не оставляйте милостью! Поднявшись на ноги, он смотал веревку на локоть и осмотрел петлю. Петля оказалась аккуратно рассечена как раз посередине. Очевидно, грани шипов заточены, будто клинки мечей… о чем следовало бы догадаться заранее. Ретировавшись в заросли, Шелк принялся шарить среди едва различимых во мраке ветвей, нащупывая рогульку подходящей величины. Первый нанесенный вслепую удар топорика прозвучал громче выстрела из пулевого ружья. Замерев в ожидании, Шелк вновь напряг слух, уверенный, что вот-вот услышит тревожные крики и частый топот множества ног… но нет, лесной тишины не нарушали даже сверчки. Ощупью убедившись в ничтожности зарубки, оставленной на ветке топориком, Шелк благоразумно убрал подальше свободную руку, вновь с силой ударил по ветке, вновь замер, прислушался. На сей раз до ушей его откуда-то издали (точно так же Шелк давным-давно, мальчишкой, лежа в жару, слышал сквозь наглухо запертое, плотно задернутое занавесями окно негромкое, но мелодичное пиликанье шарманки, возвещавшей появление седого нищего с ручной обезьянкой на плече, за целых три улицы от дома) донеслись несколько – всего-то пара-другая – бодрых, живых, зовущих музыкальных фраз. Затем музыка стихла, уступив место протяжному, монотонному пению козодоя. |