Книга Литания Длинного Солнца, страница 191 – Джин Родман Вулф

— Нет, патера. Была у меня собака, да померла.

— Жаль. Я надеялся на дельный совет. Не хотелось бы мне, чтоб Орев умер раньше срока… хотя ночные клушицы, по-моему, создания живучие. Протяни руку.

Бивень так и сделал, и Орев немедля вспрыгнул на его запястье.

— Мальчик… хор-роший!

— Не стану его удерживать, – продолжал Шелк. – Пусть живет у тебя. Должно быть, игрушками тебя, Бивень, в детстве не баловали?

— Это точно. С игрушками у нас… – Внезапно Бивень заулыбался. – Хотя была у меня одна. Дед смастерил. Такой деревянный человечек в синем плаще, на веревочках. Если верно с ними управляться, и ходить мог, и кланяться.

— Да! – Глаза Шелка сверкнули огнем, кончик трости с головой львицы звучно ударил об пол. – Именно о таких игрушках мне и подумалось. Позволь, я об одной из своих расскажу? Быть может, тебе покажется, будто я отклоняюсь от предмета беседы, но это не так, честное слово.

— Конечно, патера. Рассказывай.

— Была у меня пара танцовщиков, кавалер с дамой, весьма искусно раскрашенные. Танцевали они на небольшой сцене. Заведешь пружину, начинается музыка, а они танцуют: крохотная дама – с неподражаемой грацией, а ее кавалер, столь же крохотный человечек, крутит сальто, кружится, каких только не выделывает антраша! А мелодий не одна, три: для выбора нужной там рычажок специальный имелся, и я мог играть с ними часы напролет, распевать песенки собственного сочинения, придумывать, что он говорит ей, а она ему… глупости по большей части.

— Понимаю, патера.

— Ну а во время последнего года учебы умерла моя мать. Возможно, об этом я уже рассказывал. Экзамены на носу, зубрежка в самом разгаре, однако Прелат снова призвал меня к себе в покои и сказал, что после ее последнего жертвоприношения мне надлежит отправиться домой, дабы забрать личные вещи. Дом наш – вернее, все имущество матери, но большую часть его составлял дом, – сам понимаешь, перешел в собственность Капитула. На сей счет каждый поступающий в схолу подписывает особое соглашение.

— Бедный Шелк!

Шелк, покосившись на птицу, невольно заулыбался.

— Возможно, хотя сам я в то время так не считал. Горевал об усопшей матери, но себя, кажется, жалеть даже не думал. У меня имелись и книги для чтения, и друзья, и кормили нас вдоволь… но тут я вправду уже отклоняюсь от темы. Дабы поскорее вернуться к ней… тогда-то я и нашел эту игрушку в недрах своего шкафа. В схоле я провел ни много ни мало шесть лет, да и до отбытия на учебу не видел ее многие годы, и вот! Вот, снова она! Завел я пружину, танцовщики вновь начали танец, и музыка заиграла в точности так же, как прежде, как в детстве… а песенка называлась «Первая любовь», и этот мотив я не забуду до самой смерти.

Бивень смущенно кашлянул.

— Мы, я да Крапива, порой говорим об этом, патера. Ну, понимаешь, как подрастем еще малость…

— «Мы с Крапивой», – машинально поправил его Шелк. – Это хорошо, Бивень, очень хорошо, и подрастете вы гораздо скорее, чем думаете… а я буду молиться за вас обоих. Но речь вот о чем: в тот момент я заплакал. На прощании с матерью не мог, ни слезинки не пролил, даже когда ее гроб опускали в землю, а тут расплакался… а почему? Потому что мне показалось, будто для танцовщиков за все эти годы не прошло ни секунды времени. Будто им неизвестно, неоткуда было узнать, что пружину заводит все тот же мальчишка, заводивший их в последний раз и успевший с тех пор стать взрослым, а женщина, купившая их на улице Часовщиков, вовсе ушла из жизни… Ты, Бивень, как, нить разговора еще не упустил?