Книга Покой, страница 51 – Джин Родман Вулф

Я хотел спросить тетю, сколько еще ехать, но в закрытой кабине родстера она была недосягаема — с тем же успехом я мог бы звать ее, оставшись дома. Я постучал (полагаю, робко) в маленькое заднее окошко, но никто ко мне не повернулся. Я наклонился вперед и попробовал заглянуть в одно из боковых окон, но не преуспел. Откинувшись на спинку сиденья, я заметил впереди — над кабиной, которая частично закрывала обзор, — одинокое белое облако, похожее на колонну, такую же бесконечную, как мачта корабля Брендана. Колонна показалась мне необычайно красивой и на какое-то время отвлекла от назойливого желания узнать, какое расстояние нам осталось проехать; я созерцал ее, как святой мог бы созерцать некий предмет, в котором ощутил присутствие Бога. Для меня это и впрямь была мачта Брендана — и в то же время возвышающаяся над морем башня принцессы, так что ирландский святой вел свое судно из ивовых прутьев, с парусами размером с континенты, прямиком к этому заколдованному каменному сооружению.

Не бывает изумления и потрясения сильнее, чем то, которое мы испытываем, когда нечто, считавшееся ради развлечения волшебным и загадочным, на самом деле проявляет свойства, приписанные ему воображением в шутку: игрушечный пистолет стреляет настоящими пулями, волшебный колодец исполняет настоящие желания, любовники, живущие по соседству, бросаются в сокрушительные объятия смерти со скалы Влюбленных самоубийц. Я глубоко погрузился в свои грезы — безмятежный и очарованный, словно маленький принц-лебедь, несмотря на тряску «студебеккера», — а потом вдруг заметил, что облачная башня больше не была перламутровой и розово-белой, своим сиянием уже не наводила на мысли о принцессе из моей любимой книги в зеленой обложке; теперь она потемнела до черноты, в которой местами просматривался пурпур, и становилась все плотнее, пока не сложилось впечатление, что этот иллюзорный шпиль целиком высечен из ночи.

Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного! Нет бога, кроме Бога… И когда он вытащил пробку, появился великий сын джиннов с зубами, точно стволы пальм, и с пятью глазами, каждый размером с озеро.

И молвил он джинну:

— Чтишь ли ты договор со мной, раб ли ты мне?

Джинн ответил (как сказал поэт):

Но прямо сейчас я скован по рукам и ногам — и принадлежу тебе.

— Тогда поведай мне какую-нибудь историю, ибо заботы о племени людском тяготят меня, и желаю я вздохнуть полной грудью.

Сел джинн рядом на песок, и струился с его могучего тела пот, который посрамлял прилив и наполнял море ядом.

— Дошло до моих ушей, о владыка рыболовов, — начал джинн, — что жил когда-то один марид по имени Нарандж^[46], которому прислуживал человек. Звали этого человека бен Яхья, и марид заставлял его усиленно трудиться днем и ночью, не давая возможности передохнуть.

Как-то раз случилось так, что бен Яхья нес по поручению марида некий груз по переулку в Дамаске. Он ходил там часто, поскольку марид по своему обыкновению превращал камни в коров, а потом приказывал рабу разделать туши и продать, и были эти туши такими тяжелыми, что колени бедолаги подгибались, а еще марид заставлял его собирать с полей коренья, какие едят звери, и с помощью магии делал из них шербет, который бен Яхья затем был вынужден продавать, разливая из большого кувшина за спиной. В этот день он нес этот кувшин, и вышло так, что, когда он тащился, согнувшись от тяжести, скорпион ужалил его в ступню. Бен Яхья прикончил тварь и ненадолго поставил кувшин на землю, чтобы потереть рану. И увидел он то, чего раньше не замечал, согбенный: ветку, нависшую над огораживающей переулок стеной, и на этой ветке — прекрасную грушу. Будучи голодным, бен Яхья решил сорвать плод, и с этой целью поставил свой кувшин у стены и забрался на крышку. Не успела его рука сомкнуться на груше, как он узрел красивую девушку — с богато изукрашенными волосами цвета полуночи, с большими глазами, похожими на ягоды терна, и пальчиками ног, розовыми, как малина, — сидящую в саду по другую сторону стены и играющую на лире.