Книга Меч и Цитадель, страница 196 – Джин Родман Вулф

— Каждый из граждан отдает Народу то, что принадлежит Народу. Что же принадлежит Народу? Все сущее.

— В пути он изрядно устал. Одежда его превратилась в лохмотья, башмаки истоптались до дыр. Не было у него ни пищи, ни хоть какой-нибудь мелочи на продажу.

— Лучше быть справедливым, чем мягким душой, но лишь хорошие судьи могут быть справедливы – так пусть же те, кто не в силах быть справедливым, будут мягки душой.

— В столице пришлось ему жить подаянием.

Уж тут-то я просто не мог не вмешаться и сказал Фойле, что изумлен ее способностью так хорошо понимать смысл затверженных асцианином речений, из которых он слагает рассказ, однако для меня до сих пор остается загадкой, как ей это удается – к примеру, каким образом из фразы о справедливости и мягкости души следует, что герой сказки принялся нищенствовать?

— А вот каким. Допустим, кто-то другой – скажем, Мелитон – сказку рассказывает и в нужном месте тянет руку вперед, будто за милостыней. Ты ведь сразу поймешь, что это значит, верно я говорю?

Я согласился: да, дескать, верно.

— И тут то же самое. Иногда мы натыкаемся на солдат-асциан, ослабших от голода либо болезни и потому отставших от своих, и всякий, едва сообразив, что убивать его не собираются, первым делом заводит вот эту самую песню, насчет справедливости с мягкосердечием. По-асциански, конечно, но все же. Так в Асции нищие подаяния просят.

— Слушать следует тех, что кричат дольше прочих – им-то и до́лжно воздать по справедливости.

— На сей раз ему пришлось ждать еще дольше, гораздо дольше, но наконец-то он снова принят был во дворце и его жалобы выслушали.

— Те, кто не служит Народу, будут служить Народу.

— Выслушали и сказали, что злодеев отправят в тюрьму.

— Да будет ключевая вода тем, кто усердно трудится. Да будет им и горячая пища, и мягкое, чистое ложе.

— Отправился он домой.

— Более сотни ударов да не назначено будет ни одному.

— Но там его снова побили.

— Пусть же за всяким трудом нашим отыщется новый наш труд.

— Однако честный человек и не подумал сдаваться. Снова пошел он в столицу с жалобой на несправедливость.

— Сердце каждого, сражающегося за Народ, исполнено мужества тысячи сердец. В сердцах тех, кто бьется против Народа, мужества нет вовсе.

— Вот тут стало злодеям не по себе.

— Пусть же никто не воспротивится решениям Группы Семнадцати!

— Каждый подумал: «Снова и снова ходит он во дворец, и, очевидно, всякий раз сообщает властям, что мы не исполнили прежних их указаний. Уж теперь-то по наши души наверняка пришлют солдат и предадут всех нас смерти».

— Если раны в их спинах, кто остановит им кровь?

— Подумали так злодеи и пустились в бега.

— Где те, кто во времена оны противился воле Группы Семнадцати?

— Сбежали и больше не возвращались.

— Да будет ключевая вода тем, кто усердно трудится. Да будет им и горячая пища, и мягкое, чистое ложе. Тогда запоют они за работой, и труд будет легок для них. Тогда запоют они, снимая жатву с полей, и урожай их будет тяжел, изобилен.

— А человек честный вернулся домой и жил с тех пор счастливо до конца своих дней.

Этой сказке аплодировали все вокруг, восторгаясь и самой сказкой, и смекалкой пленного асцианина, и мимолетным знакомством с неведомой, чужой асцианской жизнью, но больше всего, на мой взгляд, изяществом и остроумием перевода Фойлы.