Книга Волны и джунгли, страница 364 – Джин Родман Вулф

Ну а мы с тобой сделали для них все что могли. Все что могли, и даже более.

После этого я задумался о Жиле, о Крайте и о тех временах (упоминаю о них не без колебаний, сознавая, какую причиню тебе боль), когда дом наш еще только строился, и ингум, прокравшийся к нам в шатер, высосал столько крови из нашего первенца. Впрочем, тут нужно бы написать «ингума», хотя поначалу мы с тобой считали, что то был самец.

— Ох, я же раздеться тебе не даю, – спохватилась старуха, как только я вымыл и насухо вытер ноги.

Стоило мне, улегшись под простыни, смежить веки, перед глазами вновь засверкали вспышки вражеских выстрелов.

— Ничуть. Я всякий раз ложусь спать в рубашке и брюках, – зевая, ответил я, – а ризами укрываюсь сверху, чтоб было теплее.

(Все постельные принадлежности, кроме единственного старого пледа, пришлось пожертвовать другим, вынужденным ночевать под открытым небом либо в сараях без печек, а значит, нуждавшимся в них куда больше, чем я.)

Старуха, пробормотав что-то в ответ, пожелала мне спокойной ночи и задула лампу, а я машинально, без задней мысли, поблагодарил ее:

— Спасибо, Джали.

Разумеется, странно с моей стороны – как минимум, странно, однако я до сих пор не вполне уверен, что обознался.

Два часа, каждый из которых показался мне целым годом, новый авангард орды Сольдо разъезжал вдоль широкой дуги наших стен и рвов, время от времени паля из ружей, примериваясь, приглядываясь, а затем вперед выехал один из сольдовских офицеров под белым флагом, и Инклито выслал на переговоры меня.

Офицер, улыбнувшись, подал мне руку.

— Полковник Терцо, – представился он.

Я, обменявшись с ним рукопожатиями, также представился и объяснил, что официально в орде Бланко не числюсь, а попросту в меру сил помогаю ее командующему на правах друга.

— Но все же воюешь, а? В боях участвуешь?

— Пока что не доводилось, да и пулевого ружья у меня нет, но, говоря откровенно, приказания тем, кто бьется с вами, отдаю.

Все это было сущей правдой, однако об азоте за брючным поясом я в ту минуту отнюдь не забыл.

Полковник Терцо, помрачнев, как туча, задумчиво покачал головой.

— Скверно же тебе придется, если в плен попадешь.

Я заверил его, что в плен постараюсь не попадать.

— Понимаешь, Инканто, случается… уж я-то войн повидал немало и знаю, о чем говорю… случается, плена не избежать.

Я ответил, что прекрасно сие понимаю, и сообщил, что некогда, еще в Круговороте, как-то раз угодил в плен к тривиганткам.

— О, так ты их сам видел? И бился с ними?

Я кивнул.

— У нас, в Грандечитте, их считали легендой. Сказками. Бабы в штурмовиках? Да баб, как у нас говорилось, сам Пас на войну не рискнул бы отправить!

— Однако бились они превосходно, – возразил я. – В то время я многого не понимал, но теперь-то мне ясно, что они бились гораздо лучше меня. Перед тем мы с Крапивой и многими другими сражались против нашей городской стражи, а бойцами стражники были действительно великолепными, и после, столкнувшись с тривигантками, осознали лишь то, что новый противник несколько не дотягивает до прежнего.

— Настанет время, и мы поговорим обо всем этом – как-нибудь вечерком, за бутылкой вина, – без тени улыбки пообещал он. – Есть у меня землица в Бакероццоло, и виноград там растет замечательный. Южные склоны холмов, а? Однако сейчас на меня возложена не слишком приятная обязанность: властью дюко потребовать от тебя капитуляции.