Книга Последний на курсе, страница 91 – Алекс Эвейкин

Я начал плести — медленно, без украшения, без лишней капли. Три пряди держали память вчерашней работы, четвёртая входила туго, как входят в уже начатое дело после перерыва. Я дышал через раз, считал не дни, не вдохи и не смерть, а простые вещи: под, над, под, затянуть; под, над, под, затянуть. Остались только кожа между пальцами, серебро у края стола и Мирино сопение.

И впервые с момента пробуждения ужас отступил по-честному: рукам стало чем заняться.

Работа всегда честнее мысли. Мысль может бегать кругами, пугать сама себя, строить двадцать планов и двадцать один провал. Работа либо сходится, либо нет. Этот шнурок сходился.

— Ровнее, чем вчера, — сказала Мира. — Вчера ты в самом начале перекосил.

— Сегодня я внимательнее.

— Надо было раньше стать внимательнее.

— Я стараюсь.

Она фыркнула, но не зло. В её мире я просто странно проснулся, обнимался сверх меры и, наконец, сел доделывать обещанное. В моём мире я только что вернулся из смерти и держал в руках первую вещь, которую мог закончить.

Последний узелок лёг ровно и правильно — без красоты.

Оберег я надел ей на шею. Шнурок сел под ворот так, чтобы держал, но не давил. Мира тут же спрятала серебро к груди, как всегда.

— Тёплый, — сказала она удивлённо.

— Руна греет, пока держит.

— А долго будет держать?

В прошлый раз эта фраза была утешением. Потом, под землёй, она стала приговором. Сейчас она лежала передо мной, как инструмент: тот же самый, но в другой руке.

— Дольше, чем понадобится, — сказал я и не отвёл глаз.

Мира изучала меня с подозрением. На щеке у неё всё ещё краснела полоска от подушки, носок опять сполз на пятку, а под воротом, у самого сердца, лежала моя первая законченная вещь новой жизни.

— Ты сегодня странный, — сказала она. — Но уже не как недоваренная крупа.

— А как?

Она подумала. У Миры думать лицом получалось громко: брови сходились, губы кривились, глаза становились совсем взрослыми.

— Как будто решил что-то и сам себя этим напугал.

Точная девочка. Опасная девочка. Моя.

— Решил, — сказал я.

Крупа в тот раз вышла лучше.

До «хорошо» ей всё ещё не хватало любви, как сказала бы жена булочника, и масла, как сказал бы любой честный человек. Но лучше. Я мешал её медленнее, не бегая глазами к двери, не торопя утро, не тратя каждую секунду заранее на будущую катастрофу. Мира ела с подозрением, потом с удивлением, потом сделала вид, что никакого улучшения не заметила.

— Почти съедобно, — вынесла она приговор.

— Почти — это большой рост для холостяка.

— Для несчастного холостяка.

— Для несчастного.

Она доела до последнего зёрнышка, провела пальцем по краю миски и слизнула, как делала всегда. В прошлый раз я уже в этот миг мысленно был в Веретене: светочи, Ровен, Делн, список. Сегодня я смотрел, как она облизывает палец, и не подгонял её. Никакая стена не рухнула от того, что я подарил ей лишнюю минуту. Кетиль ещё дышал. Ворон ещё не знал. Мир, похоже, не разваливался от одной хорошо прожёванной ложки.

Это тоже надо было запомнить.

За тонкой стеной Бричен снова нажал педаль, верёвка внизу пошла ровнее. Утро двигалось дальше, как ни в чём не бывало: миски опустели, светочи ждали, Ровен ждал своей трещины, город ждал своих двадцати дней. Я знал слишком мало. Я знал слишком много. Я не знал, вернёт ли меня смерть ещё раз, зачем меня вообще поставили обратно и сколько ошибок можно сделать, прежде чем само это огромное, терпеливое внимание решит, что стежок испорчен окончательно.