Книга Последний на курсе, страница 43 – Алекс Эвейкин

— Значит, вы верите, — сказал я. И почему-то от этого стало не легче. Когда тебе не верят, ты хотя бы можешь надеяться, что ошибаешься. Когда верит Тойн — надеяться больше не на что.

— Верю. — Он сказал это просто, как кладут последний камень. — В то, что ты слышишь. В то, что ты прочёл руку в Кетиле, — тем более: руку я и сам почти разглядел, да списал на бред, потому что человеку легче поверить в бессмысленную дрянь, чем в дрянь с умыслом. Бессмысленное хоть не выбирает, кого.

Он встал — кряхтя, держась за верстак, — и полез на самую верхнюю полку, куда и сам дотягивался с трудом, и снял оттуда что-то, завёрнутое в промасленную тряпку, такую слежавшуюся, что её давно не разворачивали. Внутри был обломок контурной пластины — почерневший, оплавленный, с обрывком руны, какой я никогда не видел: древнее моих, грубее и сложнее разом. Кто-то из прежних хозяев оправил его в бронзу — узкая оправа с ободком и короткой ручкой, как у лупы, только глядеть тут было не во что.

— Это мне отдал мой мастер, а ему — его, — сказал Тойн. — Говорят, такими держали заслоны в Старую Течь, лет полтораста назад, когда пустошь в последний раз дышала, как теперь. Тогда тоже было много стекла в осыпи. И тоже, рассказывали, кого-то находили… переделанным. — Он повертел обломок в скрюченных пальцах. — Я всю жизнь думал — байки. Мастера любят пугать подмастерьев стариной, чтоб слушались. А вчера поглядел на Кетиля — и вспомнил эту железку. И всю ночь думал, байка ли. — Он положил обломок на верстак, рядом с невидимым грузом моего рассказа. — Так что верю я тебе не только за то, что ты глазастый. Верю, потому что это уже было однажды. А то, что было, имеет паскудную привычку повторяться.

На оплавленную руну я смотрел, и внутри у меня холодело по-настоящему — уже не от пульса: от этого обломка, от ста пятидесяти лет, от слова «снова».

— Тогда тем более надо что-то… — начал я.

— А вот в то, что мы с тобой можем с этим что-то поделать, — не верю. И тебе не советую.

— Что? — Я не понял. — Надо же…

— Что надо? — перебил он, и голос снова сделался твёрдым, железным. — Кому надо? Мне? Я чиню чайники, Вереск. Я старый артефактор, у которого силы — как у тебя, только опыта побольше. Тебе? Ты последний на курсе. Двое нас, у которых на двоих одна чашка с напёрстком, против того, что переделывает людей в двери. И что мы надумали? Пойти и сказать?

— Да, — сказал я упрямо. — Пойти и сказать. Тем, у кого сила. У кого власть. Тем, чья работа — стена. Они должны знать, что идёт.

Тойн смотрел на меня долго, и в его взгляде была жалость — к тому, что я сейчас узнаю.

— Иди, — сказал он тихо. — Иди, скажи. Раз без этого не уймёшься — а ты не уймёшься, я вижу, ты из тех, кто должен попробовать дверь, даже когда написано «заперто». Иди. Только потом возвращайся. Когда тебе не поверят — возвращайся сюда. Я заварю что-нибудь горячее. Это всё, чем я смогу помочь, и поэтому я тебе это и предлагаю заранее.

Я не послушал его. Конечно, не послушал. Мне было восемнадцать, и я только что в одиночку расслышал конец света; кто в восемнадцать слушает стариков, у которых для тебя только горячее питьё и «не суйся»?

Куратора Делна я перехватил в Веретене после первого занятия.

Я долго подбирал слова, пока шёл наверх, — я, который слова экономит, заготовил их впрок, выстроил по порядку, как выстраивают доказательство: пустошь переполнена перегоревшим стеклом (это проверяемо, это видел и Тойн, спросите Тойна); порченый с дальних швов нёс на себе чужую разумную работу (это я прочёл, и не я один заметил руку); и есть ритм, обратный отсчёт, и он укорачивается. Я не стал бы говорить «я слышу голос конца света» — я не дурак, я знал, как это звучит. Я приготовился говорить как мастеровой про сломанную балку: вот трещина, вот куда пойдёт, вот сколько простоит.