Книга Последний на курсе, страница 41 – Алекс Эвейкин

Мира. Мира. Мира.

Я добежал до дома, не помня дороги, — её знали ноги, не я: они сами отсчитали семь пролётов Медного моста и поворот к лавке канатчика, пока в голове билось одно её имя. Так бегут, когда бегут от чего-то. Я бежал от мёртвого Кетиля, от слова «двери», от ровного счёта в глубине мира — к единственному тёплому, что у меня было.

А на пороге встал как вкопанный. Потому что нельзя ввалиться к одиннадцатилетней сестре с лицом человека, который только что расслышал конец света. Я постоял, переводя дух, складывая лицо обратно в обычное — по чёрточке, как складывают разложенный по верстаку инструмент. Сложил. Думал, что сложил.

Мира встретила меня вопросом, от которого я едва не сел на пороге.

— Ты считаешь сильнее, чем утром, — сказала она, не здороваясь, разглядывая моё лицо своим страшным детским чтением. — Намного. Что случилось?

— Ничего, — сказал я и понял, что руки у меня всё ещё в контурной пыли и в чужой засохшей крови, и спрятал их за спину, поздно. Она увидела.

— У тебя кровь.

— Не моя. На воротах человеку стало плохо. Мы с мастером Тойном помогали. Не помогли. — Это было правдой, и поэтому прозвучало честно, и поэтому она почти поверила. Я научился говорить ей правду так, чтобы она не услышала за правдой всего остального; это паршивое умение, но другого у меня не было.

— Он умер?

— Да.

Мира помолчала. Смерть в нижнем Кальдере не была чем-то невиданным — здесь умирали и от хвори, и от голодной зимы, и с пустоши приносили всякое, — и одиннадцать лет уже знали, что это бывает. Но она подошла и взяла мою грязную руку в свои две, не побрезговав, и подержала.

— Ты помогал, — сказала она наконец, твёрдо, будто ставила точку в споре, которого я не слышал. — Значит, ты не виноват, что он умер. Виноват тот, кто не помогал.

Я смотрел на её макушку и думал, что не знаю на свете суда честнее и милосерднее, чем суд одиннадцатилетней девочки, у которой пока всё просто. И что я готов сжечь мир дотла, лишь бы у неё подольше оставалось просто.

За крупой она, отойдя от мысли о покойнике (дети отходят быстро, и слава богу), снова взялась за любимое — за будущее. У неё было расписано всё: как через три года она поступит в Веретено («меня возьмут, у меня же гроза, ты сам сказал»), как мы будем работать вместе — она силой, я головой, — как откроем свою мастерскую — внизу, для людей, безо всяких третьих витков — и будем чинить городу светочи дёшево, по медяку, чтоб никто не мёрз в темноте. Она расписывала это, размахивая ложкой, а я кивал и говорил «угу» и «обязательно», и каждое её «через три года» падало мне на сердце, как падает капля на раскалённое железо, — с шипением. Через три года. У неё был целый склад непочатого будущего, а у меня в голове тикало «меньше года», и я кивал, и держал на лице то, что она приняла за усталость. Сказать ей правду значило отнять у неё это «через три года» прямо сейчас, сегодня, своими руками. Я не мог. Пусть лучше несбыточное будущее, чем никакого. Враньё — но из тех, за которые я готов отвечать.

Про пульс я ей не сказал. Не сказал про счёт, который шёл из-за всех разломов, ровный и терпеливый, и которому осталось меньше, чем я смел произнести даже про себя. Я вымыл руки, сварил ей крупу — на этот раз вышло сносно, не до похвалы, но и без приговора: она съела и попросила добавки, что у нас считалось высшим баллом, — уложил её, послушал, как успокоилось во сне её дыхание, и сел у окна.