Книга Цена весны, страница 146 – Дэниел Абрахам

— Если во время пленения с тобой что-то случится и ты не сможешь видеть, — сказал Маати. — Если ты ослепнешь, когда начнешь… ты будешь знать слова и мысли достаточно хорошо, чтобы удержать их в памяти. Не поскользнуться.

— Не заплатить цену, — сказала Эя. Цена, как они оба знали, — смерть. Мгновением позже Эя добавила: — Она это сделает?

— Не знаю, — сказал Маати. — Я больше ничего не знаю. Но будь готова, что сделает.

Эя слегка натянула поводья, шаг лошадей изменился, повозка покатилась более плавно. Она ничего не сказала, и Маати представил себе, что тишина задумалась. Он осторожно сдвинулся назад, повернулся и скользнул на свое спальное место. Шерстяные одеяла лежали там, где он их помнил. Пробираясь сквозь тьму, он вспомнил, как, ослепленный, пробирался на ощупь вдоль стены, и сказал себе, что дрожит только от утреннего холода.

Колебания повозки стали напоминать покачивания корабля или люльки. Маати расслабился, его сознание ускользало. Он почувствовал, как его тело тонет в досках под ним, услышал треск и громыхание колес. Сердце билось медленно и ровно, как барабан на постоялом дворе. Судя по звуку, оно было здоровым.

На самом краю сна, он представил себе, что способен двигаться между пространствами и пронзать мир, и в один шаг оказался рядом с Отой-кво. Он вообразил гнев, страх и бессилие Оты. Эту фантазию Маати культивировал много лет, и привычно прошел через все ее стадии. Вот Маати объявляет себя поэтом, представляет женскую грамматику и андата. Униженный Ота бормочет извинения и скромно удивляется, что мир вокруг стал нормальным. Долгие годы Маати вел себя к этому мгновению. Он пожертвовал десятью женщинами, каждая из которых заплатила страшную цену за неудачное пленение.

Сейчас он рассматривал эту фантазию так, словно ее придумал кто-то другой. Бесстрастно, холодно, вдумчиво. Он не чувствовал ничего — ни разочарования, ни сожаления, ни надежды. Словно он опять стал мальчиком и подошел к переливающемуся насекомому, насаженному на булавку. Очаровательному, великолепному и опасному.

Почти заснув, он не чувствовал, как крохотное тельце медленно подбирается к нему, пока оно почти не оказалось у него в руках. С рефлексом человека, который нянчил младенца — давно не использованным, но не забытым, — он прижал ребенка к себе.

— Ты должен убить ее, — прошептал тот.

Ота стоял на развалинах западного сада школы. Полстолетия назад он стоял на том же месте, крича на мальчиков не старше десяти зим. Унижая их. Именно здесь, в приступе мальчишеского гнева, он заставил маленького мальчика есть землю. Тогда ему было двенадцать, но он помнил все с резкой ясностью, помнил юные глаза Маати и руки с волдырями, слезы и извинения. С этого происшествия началась карьера Маати, как поэта, и закончилась его собственная.

Каменные стены школы оказались ниже, чем он помнил. С другой стороны, вороны, сидевшие на сильных голых ветвях деревьях, были знакомы, как враги в детстве. Мальчиком он ненавидел это место. Оно изменилось, как и он сам, но ненависть никуда не делась.

Ашти Бег рассказала им о тайной школе Маати. О причастности Эи и остальных. О двух женщинах, по имени Кае, и еще одной — доверенной подруге Ашти Бег, — по имени Ирит. И о новом поэте, Ванджит. Ашти Бег сбежала из школы, спасаясь от невероятно опасного поэта и мнимого ребенка, андата Слепота. Он же Ясность-Зрения.