Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 190 – Дэниел Абрахам

— Я сделаю все, что в моих силах, и сверх того.

— Уж постарайся, потому что третьего шанса не будет. И второй-то редко кому выпадает.

Маати принял позу ученика, запоминающего наставления учителя.

Дай-кво смерил его взглядом и ответил жестом, которым учитель заканчивает урок, а потом поднял руку и сказал:

— И не упусти эту возможность только для того, чтобы мне досадить, Маати. Твой провал в этом деле мне не навредит, а тебя уничтожит. Ты зол, потому что я в свое время сказал тебе правду и потому что все, о чем я говорил, сбылось. Подумай над этим по пути на север. Ответь себе на вопрос: стоит ли ненавидеть меня?

В открытое окно задувал пахнущий соснами и дождем ветер. Ота Мати, шестой сын хая Мати, лежал на кровати и слушал, как дождь стучит по каменным плитам и черепичной крыше постоялого двора, а речные волны без устали с тихим плеском набегают на берег.

В очаге плясал и плевался искрами огонь, но Оте все равно было зябко. Ночная свеча погасла, и он не стал зажигать ее снова – утро придет в свой час, никуда не денется.

Плавно открылась и закрылась раздвижная дверь, но Ота не повернулся, чтобы посмотреть, кто вошел в комнату.

— Все хандришь, Итани, – сказала Киян.

Итани – вымышленное имя, Ота сам для себя его выбрал и так при первом знакомстве представился Киян.

У Киян был глубокий грудной голос, мелодичный, как у певицы.

Ота повернулся на бок.

Киян в строгих одеждах – такие обычно носят женщины, у которых есть свое дело, – опустилась на колени возле очага. Кожа у нее была смуглая и гладкая, а лицо узкое, и прядь волос упала на лоб. Когда на ее губах играла улыбочка, она напоминала Оте лисицу.

Киян положила в огонь полено и сказала:

— Вообще-то, я надеялась, что ты спишь.

Ота, вздохнув, одной рукой изобразил слабый жест раскаяния.

— О, не стоит передо мной извиняться, – произнесла Киян. – Я равно счастлива принимать тебя и в моих комнатах, и в чайном домике, просто старый Мани стосковался по свежим новостям. А может, хочет подпоить тебя, чтобы вместе распевать его похабные песенки. Ты же знаешь, он по тебе скучал.

— Да уж, тяжко, когда тебя так любят.

— Не смейся. Это не любовь на века, но и такой мало кто может похвастаться. Оглянуться не успеешь, как превратишься в старикашку из тех, что ждут, когда им нальют дармового вина, и беспрестанно жалеют себя. Как говорится, что имеем – не храним, потерявши – плачем.

— Прости, я и не думал смеяться на старым Мани. Просто… – Ота вздохнул.

Киян закрыла окно и зажгла ночную свечу.

— Просто ты хандришь, – сказала она. – А еще лежишь голый, не укрылся одеялом. Все думаешь, что совершил нечто дурное, – вот и наказываешь себя.

— А я и не знал, из-за чего разлегся тут нагишом. Спасибо, что подсказала.

— Не за что, – усмехнулась Киян, раздеваясь. – От меня ничего не утаишь, Итани, даже не пытайся. Лучше сам все расскажи, легче станет.

Ота и сам не раз думал об этом.

«Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Имя Итани Нойгу выбрал себе еще в детстве. Мой отец умирает, а братья, которых я едва помню, взялись убивать друг друга, и мне от этого худо».

И что бы сказала на это Киян? Она так гордится тем, что понимает его, что разбирается в людях, что способна проследить ход мысли любого, даже незнакомца.

Вот только Ота не думал, что она догадалась о том, что он на самом деле никакой не Итани.