Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 187 – Дэниел Абрахам

Как только дверь закрылась, здоровяк повернулся к вновь прибывшему.

Странное дело, Маати был уверен, что никогда прежде не встречал этих двоих, и в то же время было ощущение, что они знакомы.

Маати принял самую первую позу, какой его обучили в школе.

— Для меня большая честь предстать перед вами, высочайший дай-кво.

Дай-кво хмыкнул и, указав на Маати, коротко сказал:

— Это он.

Теперь уже оба незнакомца смотрели на Маати, и не просто смотрели, а оценивали, как торговцы оценивают свинью или козу.

Маати представил, каким они его видят: мужчина тридцати лет, с небольшими залысинами и животиком. Какой-то неженка в облачении поэта, недостойный того, чтобы рассматривать его кандидатуру для решения самых незначительных задач.

Маати почувствовал, что краснеет, но, стиснув зубы, сумел не выказать ни злости, ни стыда и принял позу приветствия.

— Мне кажется, мы прежде не встречались, – сказал он. – А если встречались, простите, что не могу припомнить.

— Не встречались, – грубовато отозвался здоровяк.

— Тут и смотреть-то не на что, – сказал второй, обращаясь к даю-кво, как будто Маати был для него пустым местом.

Здоровяк нахмурился и на какой-то миг принял позу извинения. Всего лишь соломинка, брошенная утопающему, но Маати был ему благодарен за мизерное проявление уважения.

— Присядь, Маати-тя. – Дай-кво указал на стул. – Выпей чая. Нам нужно кое-что обсудить. Скажи-ка, что ты слышал о событиях в северных городах?

Маати сел и заговорил, пока дай-кво наливал ему чай:

— Мне известно лишь то, о чем говорят в чайных и возле печей, высочайший. В Сетани бузят стеклодувы, вроде как тамошний хай поднял налог на вывоз кухтылей^[1]. Но я не слышал, чтобы кто-то принимал их всерьез. В Амнат-Тане летняя ярмарка, хотят переманить покупателей из Ялакета. А хай Мати…

Маати осекся. Теперь он понял, почему эти двое показались ему знакомыми. То есть понял, кого они напоминают.

Дай-кво придвинул к нему по отшлифованной столешнице красивую керамическую пиалу. Маати, сам того не сознавая, поблагодарил телесным жестом, но к пиале не прикоснулся.

— Хай Мати умирает, – сказал дай-кво. – Гниет изнутри. Жаль его – не лучший конец. А его старшего сына убили. Отравили. Об этом в чайных и у печей что-нибудь говорят?

— Говорят, что это подлый прием, – ответил Маати. – Что после Удуна уже тринадцать лет никто не опускался до яда. Но ни один из братьев не обвинил другого… Боги! Вы двое…

— Видишь? – с улыбкой обратился дай-кво к худощавому. – Смотреть не на что, а котелок варит. – Он взглянул на поэта. – Да, Маати-тя, человек, который пачкает мой подоконник сапогами, – это Данат Мати. А этот – Кайин, старший из выживших братьев. И они, вместо того чтобы ополчиться друг на друга, пришли ко мне все обсудить. Потому что никто из них не убивал Биитру.

— Так… вы думаете, что это Ота-кво?

— Дай-кво говорит, что ты знаком с моим младшим братом, – сказал здоровяк Данат, усаживаясь за стол. – Расскажи-ка о нем.

— Я не видел его уже много лет, Данат-кя. Он жил в Сарайкете, когда… когда умер тамошний старый поэт. Ота работал грузчиком в порту. Там мы и расстались.

— Думаешь, он был доволен жизнью? – спросил худощавый Кайин. – Сомневаюсь, что хайскому сыну нравилось таскать мешки. Особенно тому, который отказался от клейма.