Книга Тень среди лета. Предательство среди зимы, страница 130 – Дэниел Абрахам

Выздоровление Хешая как будто стерло из утхайемских умов память об убитом младенце. В течение следующих ужасающе коротких недель Хешай водил Маати на приемы и пиры, представлял знатным семействам и постоянно давал понять, что Лиат – желанная гостья в его доме. Хай и его приближенные остались недовольны, узнав о послаблении, которое он устроил андату, однако ничем это недовольство не выразили. Пока поэт казался здоровым и не вызывал всеобщего волнения, все было относительно хорошо.

Чайная, в которой укрылись Лиат и Маати, стояла у городской черты. Дома и улицы уходили и дальше на север вдоль берега реки, но лишь здесь старый город пророс кварталами новой застройки. «Она только на словах новая, – отметил Маати, – а на деле ровесница моему прапрадеду».

Они взяли отдельную комнатку едва шире кладовой, со столиком и скамьей, на которую оба уселись. Сквозь деревянное кружево перегородки проникали свет, музыка и аромат жаркого, а сверху висела круглая жаровня, излучая тепло, как маленькое чугунное солнце.

Лиат налила себе горячего чая, и тут же, не спросив, – в чашку Маати. Он поблагодарил и поднес тонкий фарфор к губам. От поверхности поднимался густой терпкий парок, сбоку прислонилась теплая Лиат.

— Он скоро вернется, – проговорил Маати.

Лиат не сжалась, просто замерла. Он хлебнул и обжег губы. Потом не столько увидел, сколько почувствовал, как Лиат пожала плечами:

— Давай не будем об этом.

— Когда он приедет, я так больше не смогу. Я и сейчас половину времени чувствую себя так, будто кого-то убил. Когда он вернется…

— Когда он вернется, мы будем вместе, – тихо закончила Лиат. – Все трое. Я снова стану его девушкой, а ты – другом. И никто не будет одинок.

— Мне в это как-то не верится, – заметил Маати.

— Не все будет просто. Давай оставим этот разговор. Все и так случится слишком скоро, чтобы приближать волнения.

Маати ответил согласием. Впрочем, через миг Лиат вздохнула и взяла его за руку:

— Я не хотела тебя обидеть.

— Ты и не обидела, – сказал Маати.

— Спасибо, что так говоришь.

Перед домом запела женщина или ребенок – голос был высоким, нежным и чистым. Разговоры утихли, оставляя простор для песни. Эту балладу Маати слышал уже много раз – историю о любви потерянной и обретенной, которую сочинили еще в эпоху Империи. Маати откинулся назад, прижавшись спиной к стене, и обнял Лиат за плечи. Голова плыла от избытка эмоций, половину которых он не мог назвать. Маати закрыл глаза и позволил языку древности омывать его, словно морю. Лиат вздрогнула. Когда Маати нагнулся к ней, ее лицо было красным, губы плотно сжаты, а в глазах стояли слезы.

— Пойдем домой, – сказал он, и Лиат кивнула.

Маати вынул из рукава шесть полос меди и выложил рядом на столе – чтобы расплатиться, этого хватит с лихвой. Потом они поднялись, толкнули дверь и вышли. Когда ступили за порог, песня все еще лилась. Луна едва народилась, и улицы тонули в темноте, за исключением перекрестков, освещаемых факелами, и тех мест, где топились печи огнедержцев. Маати с Лиат рука в руке направились на север.

— А почему вас называют поэтами? – спросила Лиат. – Вы же на самом деле не читаете стихов. Обычные люди читают, но они не работают на хая.

— Нас по-разному называют, – ответил Маати. – Можно мастерами или скульпторами, можно ткачами мыслей. Так повелось из-за ритуала воплощения.