Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 47 – Дэниел Абрахам

Маати расположился на кушетке, наблюдая за Семаем и Размягченным Камнем, сидевшими друг напротив друга за небольшим столиком. Между ними лежала разлинованная доска с истертыми от частых прикосновений фишками. Игра стала основой для пленения, совершенного три поколения назад Манатом Дору, который впервые вызвал из небытия Размягченного Камня. Белые фишки против черных. Условия пленения требовали, чтобы Семай играл в эту игру, снова и снова утверждая свою власть над андатом. К счастью, Дору сделал Камня неважным игроком. Семай побарабанил пальцами по столу и передвинул черную фишку с центра доски влево. Андат нахмурился.

— Ни единой весточки, – сказал Семай. – Правда, еще рано.

— Что он выберет, как ты считаешь?

— Между прочим, я думаю, – проворчал андат, но поэты не обратили на него внимания.

Семай откинулся на спинку кресла. Годы были милосердны к нему. Талантливый юноша с ясным лицом, которого Маати встретил, когда впервые приехал в город, никуда не исчез. Пусть его виски тронула первая седина, пусть морщины в уголках рта стали глубже и уже не пропадали, когда лицу возвращалась безмятежность, все равно ничто не могло изменить его открытую улыбку и глубокую уверенность в себе. Прежним осталось и уважение к Маати. Это был уже не тот священный трепет, как раньше, однако Семай относился к старому другу с почтением, которое не ослабело за время их знакомства.

— Боюсь, сделает то, о чем мы говорили, – ответил Семай. – И точно так же боюсь, что не сделает. Верного решения тут и быть не может.

— Он мог бы выбрать что-то среднее, – предположил Маати. – Потребовать, например, чтобы гальты вернули Риаана, и пригрозить им расправой. Если дай-кво даст им понять, что все знает, возможно, хватит одной угрозы.

Андат осторожно тронул фишку толстыми пальцами и, прошуршав по доске, сдвинул ее вперед. Семай оглянулся, подумал и вернул на место черную фишку, которую передвинул ходом раньше. Андат беспокойно кашлянул, подпер кулачищами подбородок и уставился на доску.

— Странно, – сказал Семай. – В школе, давным-давно, когда я даже черных одежд еще не получил, произошел один случай. В покое, где мы жили, поселился голубь. Несносная птица. Он летал под потолком, ронял перья, гадил нам на головы, а каждый раз, когда удавалось его выгнать, возвращался назад. Как-то раз одному из нас повезло. Он швырнул башмак и сбил голубя, при этом сломав ему крыло. Мы поняли, что птицу придется убить. Казалось бы, ничего кроме хлопот и грязи мы от него не получали. Но как тяжело было решиться свернуть ему шею!

— Это сделал ты? – спросил Маати.

Семай изобразил утвердительный жест:

— Даже тогда мне было нелегко. А уж сейчас тем более не доставит удовольствия.

Андат поднял широкое лицо:

— Как же вы, люди, заносчивы! Никогда над этим не думали? – Огромные руки изобразили вопрос, граничивший с обвинением. – Вы рассуждаете об истреблении целого народа. Тысячи невинных людей погибнут, поля превратятся в бесплодные пустыни, горы сровняются с землей, а море накроет их, точно одеяло. И вы жалеете себя за то, что в детстве свернули шею птице? Можно ли быть столь чуткими и жестокими одновременно?

— Твой ход, – напомнил Семай.

Размягченный Камень тяжко вздохнул – дышать ему было не нужно, поэтому каждый такой жест что-то выражал – и вернулся к игре. Ее исход был уже решен. Андат, как всегда, проигрывал, но они продолжали до последнего хода, чтобы довести ритуальное унижение до конца.