Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 382 – Дэниел Абрахам

Ана опустилась рядом на колени и обняла ее. Эя закрыла глаза, прижалась к девушке. Они замерли всего на два вздоха, но это мгновение вобрало в себя тяжесть долгих лет. Эя вдруг подняла голову, андат вздрогнул. Идаан подскочила, вскрикнув, и прижала к животу ладонь.

— Ну и напугала ты меня. Предупреждать надо.

— Неплодная? – тихо и без всякой радости спросил Ота.

— Проклятья больше нет, – кивнула Эя. – Наши женщины теперь могут забеременеть, а мужчины Гальта – зачать ребенка.

— А меня в покое оставить было нельзя? – спросила Идаан.

— Значит, все по новой, – вздохнул император. – Вернулись к тому, с чего начали. Только несколько имен поменяли. Что ж…

Израненный усмехнулся, глядя на Эю. Ота изобразил позу недоумения, но те словно и не заметили.

— Всех? – спросил андат.

— Всех и всюду, – сказала Эя. – Это ведь просто мысль. Надо лишь подумать.

— Что ты делаешь? – спросила Ана с любопытством.

— Лечу людей. Если на Бакте девочка ударилась о камень, ее рана заживет. Если какой-то эймонец в юности сломал ногу и кость плохо срослась, утром он встанет и не почувствует боли. Пусть исцелятся все. Повсюду. Сейчас.

— Эя Мати, – с улыбкой произнес Израненный, – девочка, которая спасла мир. Ты и в самом деле желаешь всем добра? Или тебя просто мучает раскаяние за то, что вы погубили целый народ?

Она не ответила, и андат снова замер. В его глазах сверкнула злоба. Маати тронул Эю за руку, но та рассеянно отмахнулась, точно от собаки, которая не вовремя поластилась к ней. Израненный зашипел и отвернулся. Только сейчас поэт заметил, что зубы у существа острые. Эя расслабилась. Маати сел; теперь дышать было намного легче. Израненный повернул к нему голову. Белки андата налились чернотой, глаза стали похожи на акульи. Поэт содрогнулся. Он никогда не видел, чтобы андаты меняли облик. Ему стало жутко. Эя неодобрительно хмыкнула, и ее раб изобразил позу раскаяния.

Поэт задумался, каково это – управлять мыслью, столь изменчивой и гибкой, столь яростной и жестокой. И как только мы могли подумать, что эта сила способна творить добро? Пока Эя владеет андатом, ей придется непрестанно его сдерживать. И за эту жертву тоже в ответе Маати.

Но Эя решила иначе.

— Это все, – сказала она. – Ты свободен.

Андат исчез. Его халат, струясь, лег на пол сине-золотой лужицей. Пахнуло раскаленным камнем, точно в ночь вырвалось дыхание ада. Все молчали. Маати опомнился первым.

— Что ты наделала? – прошептал он.

— Я целительница, – твердо сказала Эя. – Если бы рядом все время была эта мерзость, я не смогла бы работать. И кто разрешил тебе сесть? Ложись немедленно, или я прикажу воинам силой тебя удерживать. Нет, молчи, пусть тебе хоть в тысячу раз лучше. Давай-давай.

Поэт улегся и стал смотреть в потолок. В голове была дурманная пустота. Кирпичики, покрытые эмалью, расплывались – то ли света факелов не хватало, то ли глаза опять стали подслеповатыми. Слабенький ветерок приятно гладил лицо, каменный пол совсем не казался жестким. Все говорили вполголоса – наверное, оберегали покой Маати, а может, еще не пришли в себя. Мир доселе не знал такой ночи, как эта. И вряд ли узнает.

Эя освободила андата. Боги! Сколько усилий они потратили, сколько всего пережили, а она просто отпустила его!

Вернулся Данат. Эя впихнула в рот Маати пригоршню разных трав, которые оказались еще противнее первой, и велела держать их под языком. Идаан с воином выволокли тело Вандзит. Утром его надо сжечь, подумал Маати. Эта несчастная безумица принесла миру много зла, и все-таки нельзя оставить ее без погребения. Даже олень заслуживает милосердия, Идаан ведь говорила что-то такое.