Книга Война среди осени. Расплата за весну, страница 237 – Дэниел Абрахам

Ага, подумал император, отступая. Вот оно что.

Вернувшись на палубу, Ота с улыбкой кивнул Иссандре и притворился, будто слушает музыку. Чем еще пожертвуют люди, чтобы он смог перекроить мир по-своему? Сколько еще влюбленных расстанутся из-за того, что он задумал спасать народы? Наверное, он никогда не узнает, как велика расплата.

Словно в ответ на эти мысли, пламя свечей затрепетало под ветром, органчик заплакал, и над морем сгустилась тьма.

Полуденное солнце сверкало в зеленой листве, всюду кружилась мошкара, жужжали мухи. Река – один из притоков Киит – вилась змейкой, прокладывая себе путь на юг. Маати привязал мула в тени раскидистой катальпы и сел на камень. Вынув из рукава мешочек с изюмом и зернами, он обвел взглядом летнюю местность – деревья, неровную проселочную дорогу, что шла от предместья на северо-запад, поля на юге.

Тут и там виднелись крестьянские дома. Хозяева пасли коз, выращивали просо, а ближе к воде – рис. По землям Хайема рассыпалось немало таких деревень. Они, словно корни, питали цветущее великолепие городов. Тут все было грубее и проще, изысканные манеры вызывали только недоумение, словно какой-то диковинный язык. Люди появлялись на свет, росли, женились и умирали, так и не узнав, что находится дальше, чем в дне пути от родного дома. Надгробия ставились в двух шагах от колыбелей.

Где-то на этих зеленых полях работал тот, кому ведомы тайны андатов – единственный на свете поэт, если не считать самого Маати. Старик задумчиво положил в рот щепотку изюму.

Покидая Утани, он и не думал, что придется так тяжело. К странствиям привык – больше десяти лет скитался и прятался по темным углам. Путешествие казалось совсем не трудным – всего-то недели две ехать на юг, в сторону летних городов. Однако Маати уже давно не отправлялся никуда без учениц. Теперь, когда он тащился по дорогам предместий на своем стареньком муле, ему очень не хватало компании.

Мир изменился. Поговорить было не с кем, и, оставшись наедине со своими мыслями, поэт обнаружил, что перемены гораздо серьезнее, чем он думал.

Многое оказалось таким, как он и предвидел. Города и деревни притихли, нигде не звучал смех играющих детей. Люди постарели, в волосах у них прибавилось седины. Улицы казались шире, будто стали велики, как халат – человеку, исхудавшему от старости или болезни. Обгорелые руины городов принадлежали теперь лишь молодым деревцам да лисам. От столицы до разрушенного Нантани, что на южном побережье, все заросло травой. Шрамы войны затянулись, но не исчезли.

Недоверие ко всему чужеземному было у местных жителей в крови. Маати слышал о женщинах Западного края, что приезжали сюда в поисках мужа и лучшей доли. Они думали, среди бесплодных жен их будут ценить, но в предместьях на это смотрели как на очередное вторжение, только медленное. Несчастных выгоняли угрозами или камнями. Если кто-то брал к себе в дом чужестранку, такая смелость обходилась ему дороже, чем поэту – неудавшееся пленение. Предателям ломали кости, сворачивали шею; их топили в отхожих местах, а трупы бросали плавать в мелких речушках.

А может, это всего лишь слухи. Чем дальше на юг уходил Маати, тем больше его одолевали сомнения.

Дважды его обгоняли ревущие паровые телеги. Правили ими местные жители, но сами машины были военными трофеями и когда-то принадлежали гальтам. Однажды старый поэт увидел, что дым и пар поднимаются прямо над рекой. Оказалось, по ней шла тяжелая баржа, которую двигал такой же фырчащий, помятый котел. Даже поля, что простирались внизу, теперь возделывали каким-то другим, неведомым до вражеского нашествия способом. Может, боль предательства, совершенного Отой, застила Маати взор, но ему казалось, что гальты продолжают завоевание, неспешно роют подземные ходы и потихоньку меняют все, к чему прикоснутся.