Книга Сын, о котором ты не знал, страница 87 – Ева Шах

Это было правильно.

Взросло.

Безопасно.

И от этого я чуть не задохнулась.

Я начала злиться на него за то, что он делает именно то, о чём сам же и просил.

Да, это звучит безумно.

Но так и было.

Он перестал писать “как он?” каждые два часа. Теперь — только по делу и вежливо:

“Нужны результаты анализа.”

“В субботу смогу на час позже.”

“Купил лекарства, передам через няню.”

Ни слова лишнего.

Ни намёка.

Ни тени той слабости, которую он обещал больше не показывать.

В какой-то момент я поймала себя на том, что перечитываю его старое письмо как наркоманка. То самое, где он писал про безопасность и про то, что не перестал любить.

Наверное, я искала там доказательство, что всё ещё что-то значит.

Что не исчезло.

Что не умерло окончательно под слоем правильных решений.

Саша застала меня за этим занятием.

— О боже, — сказала она, отбирая письмо. — Ты серьёзно?

— Верни.

— Нет.

— Саша!

— Нет, Ева. Всё. Хватит. Либо ты уже честно признаёшь, что любишь этого мужика и не хочешь его отпускать, либо перестаёшь истязать себя бумажками.

Я закрыла лицо ладонями.

— Я не знаю, чего хочу.

— Врёшь.

— Не вру!

— Врёшь. Ты прекрасно знаешь, чего хочешь. Ты просто боишься цены.

Эта фраза ударила очень точно.

Потому что цена и правда была страшной.

Вернуться к нему — значит снова рискнуть собой.

Не вернуться — значит, возможно, навсегда оставить нас всех в режиме стеклянной перегородки.

В тот вечер после её ухода я долго сидела на полу в детской, пока Мирон спал, уткнувшись носом в одеяло. Я смотрела на его ресницы, на пухлые пальцы, на то, как он иногда во сне смешно морщит лоб, и думала о том, что однажды он вырастет и спросит.

Не “кто мой отец” — это он узнает.

А другое.

“Почему вы не были вместе?”

И что я отвечу?

Что любила, но боялась?

Что боялась, но всё равно любила?

Что правда была в обоих ответах и ни один из них не сделал нас счастливее?

Мирон тихо вздохнул во сне.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Что мне делать, сынок?

Он, как всегда, не ответил.

Но его молчание в последнее время стало каким-то слишком взрослым.

Поворот начался не с большого жеста.

С мелочи.

На нейтральной встрече Мирон впервые не захотел идти ко мне после часа с отцом.

Он был уставший, сонный, тёр глаза кулачками, а когда я взяла его на руки, повернулся обратно к Артёму и захныкал. Не истерично. Просто отчётливо.

Как ребёнок, который не хочет менять тёплое плечо на другое.

Я застыла.

Артём тоже.

Сотрудница центра, конечно, ничего особенного в этом не увидела.

— Ну вот, уже формируется хорошая привязанность, — сказала она буднично.

Привязанность.

Слово, от которого у меня внутри всё задрожало.

Хорошая привязанность.

Да, наверное, для ребёнка это хорошо.

Для матери, которая столько месяцев строила свой мир вокруг того, что сын только её, — почти невыносимо.

Я прижала Мирона к себе крепче, а он всё равно продолжал смотреть поверх моего плеча на отца.

У Артёма в глазах мелькнуло что-то такое… такое тихое счастье, что я чуть не разревелась прямо там.

Потому что, да.

Он имеет на это право.

Потому что я сама видела, как он этот контакт выстраивал — не силой, а постоянством.

Но внутри меня всё равно поднималось почти животное желание схватить сына и уйти туда, где никто не будет отнимать даже кусочек его привязанности.