Книга Сын, о котором ты не знал, страница 8 – Ева Шах

С ним было легко.

Слишком легко.

Не как с человеком, которого надо впечатлять.

Не как с начальником.

Как будто я знала его чуть дольше, чем один день.

Когда принесли чай, он вдруг спросил:

— У вас кто-то есть?

Вопрос прозвучал спокойно.

Но у меня всё равно подскочил пульс.

— В каком смысле?

— В самом простом. Мужчина.

— Нет.

Секунда. Вторая.

— А у вас? — зачем-то спросила я.

Он провёл большим пальцем по чашке.

— Нет.

И больше ничего не добавил.

Почему нет? Не хочется? Не нужно? Некогда? Или потому, что женщины рядом с такими мужчинами долго не выдерживают?

Мне очень хотелось спросить. Но я, конечно, не спросила.

На улице стало ещё холоднее. Когда мы вышли, снег начал идти крупнее. Настоящий. Зимний. Он падал на волосы, на воротники, на тёмный асфальт. Артём остановился у машины и вдруг посмотрел на меня так, что внутри всё стало тихо.

— Адрес.

— Что?

— Я отвезу вас домой.

— Не надо, я доберусь.

— Я не спрашивал, доберётесь ли вы. Я спросил адрес.

Я открыла рот, чтобы возмутиться.

И закрыла.

Потому что где-то глубоко внутри мне было приятно его упрямство.

Очень.

Я жила на окраине. В старом районе, где зимой пахнет угольным дымом, в подъездах скрипят двери, а у продуктового возле дома всегда сидит один и тот же рыжий кот с порванным ухом.

Когда мы свернули с центральных улиц во дворы, я впервые остро почувствовала разницу между нашими мирами.

Смешно: за ужином я почти забыла, кто он. А здесь вспомнила сразу. Его машина, его пальто, его часы, его спокойствие человека, который привык решать, — всё это вдруг стало слишком заметным на фоне облупленных фасадов, детских площадок с кривыми качелями и нашего подъезда с вечно перегоревшей лампочкой у входа.

— Здесь, — тихо сказала я.

Он остановил машину.

Снег шёл густо. Под фонарём кружились белые хлопья, и от этого двор казался почти красивым.

— Спасибо, — сказала я, собирая сумку.

— За что именно? — спросил он.

— За ужин. За то, что подвезли. За то, что сегодня… не дали мне провалиться.

Я улыбнулась, имея в виду и утреннюю лестницу, и этот странный день целиком.

Он не улыбнулся в ответ.

Смотрел.

Слишком внимательно.

— Вы всё ещё думаете, что я сделал это из вежливости?

Сердце ударило в горло.

— А разве нет?

Пауза.

Такая короткая и такая длинная одновременно.

— Идите домой, Ева.

У меня вспыхнули щёки.

Не от обиды. От того, как много прозвучало в этих четырёх словах и как мало он всё-таки сказал.

Я вышла из машины, закрыла дверь и почти бегом направилась к подъезду, чувствуя его взгляд между лопаток. Только у самой двери не выдержала — обернулась.

Машина всё ещё стояла.

Он не уехал.

И почему-то от этого у меня задрожали колени.

Дома было темно и холодно. Мама была на ночном дежурстве в школе — перед проверкой они вечно готовили какие-то отчёты, мероприятия, стенды, и я уже давно перестала удивляться тому, что учителя работают больше, чем живут. Я включила свет в коридоре, скинула сапоги и прислонилась спиной к двери.

Тишина.

Только моё сердце стучит так, будто я пробежала марафон.

— Господи, — шепнула я в пустоту. — Что это было?

Никто, конечно, не ответил.

Я прошла на кухню, машинально включила чайник, потом поняла, что только что пила чай, и выключила. Поймала своё отражение в тёмном окне и замерла.