Книга Сын, о котором ты не знал, страница 68 – Ева Шах

— И?

— И ему нужна мать рядом.

— У него есть мать. Я не собираюсь её отменять на три часа.

Я сжала губы.

— Он маленький.

— Я тоже это вижу.

— Ему нужен привычный режим.

— Я умею соблюдать режим.

— Артём…

— Что?

Он выпрямился. Встал напротив. Высокий, спокойный, уже заранее раздражённый моей реакцией.

— Я не отдам его.

— Ты говоришь так, будто я его забираю навсегда.

— А откуда мне знать, что ты не воспользуешься этим, чтобы…

Я осеклась.

Потому что сама услышала, насколько это звучит дико.

Он медленно сузил глаза.

— Чтобы что?

— Чтобы потом сказать: “он спокойно был у меня, значит, может и больше”.

— Господи.

Он отвернулся, стиснул пальцами переносицу и на секунду прикрыл глаза.

— Ты слышишь себя?

— Очень хорошо.

— Нет, Ева. Ты не слышишь. Ты сейчас говоришь как человек, который уже заранее приписал мне всё худшее и на этом строит оборону.

Я сложила руки на груди.

— А у меня есть основания не строить?

Он посмотрел так, что стало холодно.

— Если ты и дальше будешь считать меня врагом, мы очень быстро придём в суд.

Вот.

Вот оно.

Слово, которого я боялась.

Суд.

В комнате стало тихо.

Даже Мирон, будто чувствуя напряжение, лежал удивительно спокойно и сосал кулак, не отрывая от нас серьёзного взгляда.

— Ты мне угрожаешь? — спросила я очень тихо.

— Я предупреждаю.

— Какая разница.

— Для меня — большая.

— Для меня — нет.

Он шагнул ко мне ближе.

— Я не хочу суда.

— Тогда не дави.

— А я не хочу выпрашивать у тебя право быть отцом, как милостыню.

Слова резанули по живому.

Я схватилась за край столика.

— Ты не выпрашиваешь. Ты врываешься.

— Потому что ты не оставила мне другого варианта!

Мы замолчали.

Оба тяжело дыша.

Мирон тихо захныкал.

Я сразу взяла его на руки, и это простое движение, кажется, добило Артёма сильнее любого моего слова. Потому что каждый раз, когда я инстинктивно тянулась к сыну первой, он видел: да, биология на моей стороне. Пока. Пока ребёнок маленький. Пока он успевает только догонять.

— Я не сделаю ему плохо, — сказал он уже тише. — Никогда.

Я прижала Мирона к груди крепче.

— Я знаю.

— Тогда в чём проблема?

Я посмотрела ему в глаза.

И сказала честно:

— В том, что я тебе до конца не доверяю.

Вот это было настоящим ударом.

Не крик.

Не обвинение.

А тихая, голая правда.

Он побледнел.

И на секунду стал выглядеть не сильным мужчиной, а человеком, у которого отняли что-то очень важное.

— Понял, — сказал он.

Надел пальто.

И ушёл.

А я осталась с сыном на руках и чувством, что сама только что толкнула нас на следующую ступень вниз.

После той ссоры он не приезжал четыре дня.

Кто-то со стороны, возможно, сказал бы: ну и хорошо. Передышка. Воздух. Возможность выдохнуть. Но проблема была в том, что за эти месяцы Мирон уже начал узнавать отца.

Да, в два с половиной месяца это ещё не осознанное узнавание, не “папа пришёл”, но что-то телесное уже было. Он оживлялся от этого голоса. Замирал, когда Артём брал его на руки. Иногда успокаивался быстрее. И в эти четыре дня сын вечерами становился беспокойнее.

Конечно, можно было всё списать на погоду, на скачок роста, на живот, на что угодно.

Но я всё равно думала о другом.

И ненавидела себя за эти мысли.

На пятый день он написал:

“Завтра в 11 заеду. Если не откроешь — подаю через адвокатов.”

Я смотрела на экран и чувствовала, как во мне снова закипает смесь страха и ярости.