Книга Сын, о котором ты не знал, страница 67 – Ева Шах

— Он не путает, — сказал как-то Артём, совершенно серьёзно, качая Мирона на руках. — Он просто уже понял, что ночью все слабее.

Я фыркнула.

— Весь в тебя.

Он усмехнулся.

Но всё чаще между нами проступало что-то почти нормальное.

Мы могли обсуждать памперсы.

Смеяться, когда Мирон с серьёзнейшим видом вдруг издавал такой звук, будто осуждает всех нас за некомпетентность.

Перебрасываться колкими фразами, в которых уже не было крови.

И именно это пугало меня сильнее открытой войны.

Потому что в ссоре легче помнить, почему ты ушла.

А в таких почти-мирных, почти-семейных моментах память становится опасно мягкой.

Однажды вечером Мирон никак не мог успокоиться. Плакал. Выгибался. Я уже сама была на грани. Не спала толком третью ночь. Голова болела. Молока было то слишком много, то казалось, что он не наедается. И когда Артём вошёл, я как раз сидела на диване с голым по пояс сыном на руках и почти сама плакала от бессилия.

— Что с ним? — спросил он сразу.

— Колики. Наверное. Или погода. Или сглаз. Или он просто решил добить меня морально.

Он быстро снял пальто.

— Дай.

— Нет, я сама.

— Ева.

— Я сказала, я…

Голос предательски дрогнул.

И всё.

Артём молча подошёл, присел передо мной на корточки и очень осторожно убрал прядь волос с моего мокрого от слёз виска.

— Ты сейчас упадёшь, — сказал тихо.

Всего одна фраза.

И во мне что-то сломалось.

Я без спора отдала ему сына и закрыла лицо руками.

Прямо так.

На диване.

Как женщина, у которой закончились силы быть сильной.

Он не сказал ни одного “я же говорил”.

Не стал добивать.

Не начал играть в спасителя.

Просто взял Мирона, прижал к груди, начал мерно ходить по комнате и тихо, очень странно напевать что-то под нос.

Без слов.

Без мелодии.

Почти на одной ноте.

Через несколько минут сын затих.

Я подняла лицо.

Смотрела на них — и у меня опять всё смешалось.

Нежность.

Злость.

Любовь.

Обида.

Усталость.

Голод по тому, чего уже не вернуть.

— Как ты это сделал? — шепнула я.

Он качнул плечом.

— Не знаю. Может, он чувствует, что я тоже бешеный.

Я невольно хмыкнула.

Потом Артём посмотрел на меня внимательно.

— Когда ты ела?

Я отвела взгляд.

— Не помню.

— Отлично.

Он отнёс сына в детскую, вернулся и без лишних слов пошёл на кухню. Открыл холодильник, достал еду, разогрел, поставил передо мной тарелку.

— Ешь.

— Я не хочу.

— Ешь, Ева.

И что-то в этом тоне — не приказ, а старая, знакомая привычка заботиться — вдруг ударило сильнее любой грубости.

Потому что я так отчаянно по этому скучала.

Я ела молча.

А он сидел напротив, и мы впервые за долгое время не спорили.

Не защищались.

Просто были двумя измученными взрослыми, у которых общий сын и слишком длинная история между рёбрами.

Когда я доела, он тихо сказал:

— Ты не обязана тянуть всё одна.

У меня защипало глаза.

— Поздно.

Он смотрел очень прямо.

— Для помощи — нет.

Через неделю он впервые предложил забрать Мирона к себе.

Не насовсем. Не на день. Не на ночь.

На три часа.

И этого хватило, чтобы во мне сработала вся система тревоги.

— Нет.

Артём даже не моргнул.

Мы стояли у пеленального столика, он помогал застёгивать комбинезон на сыне перед прогулкой, и его предложение прозвучало почти буднично:

— В субботу заберу его к себе на три часа.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ему два месяца.